Шëпот фонаря.
Густые облака скрывали за собой луну, не давая вонзить в себя острые лучи-кинжалы и осветить хрипло-пыльные улицы. В трещины на асфальте просачивалась едкая кровь, что на кончике языка психопатов оставляет горчащий, металлический привкус. Дождь вперемешку с пылью грязных улиц окутал город, а следом вяло растилался вязкий туман. Он затягивал кровоточащие раны улиц, словно этот кошмар даже не здесь. Тускло горит фонарь, что отбрасывает на землю дрожащие тени.
Капли дождя смешиваются с потом на лбу Чон У, они скатываются по щекам, словно слëзы поражения. Он стоит под фонарëм, сгорбившись, ногтями впивается в ткань куртки, стараясь закутаться потеплее, сжимает пальцы до противной ломоты. Его взгляд нервно мечется по тëмным переулкам, нервный тик в уголке губ.
Он дрожит — не от холода, а от вязкого удушающего страха, что сжимает его рëбра в своих колких объятиях, он так и норовил убить его.
Перед глазами прокручивался калейдоскоп жутких воспоминаний: сверкающий на свету нож, безумный взгляд Мунджо и крики, что доносились из глубин коридоров, сожженого четвертого этажа.
Тишина. Звуки здесь глотали тысячи молчаливых взглядов, что пренадлежат ему.
Тёплый свет фонаря, искажëнный дождём, расплывается по асфальту в дрожащее пятно. Чон У тонет в свете фонаря, захлëбывается в его приторном, но таком глупом, ощущении надежды. Этот свет — дрожащая граница между здравомыслием и безумием. Свобода, которую ему даёт этот психопат, с силой толкает его в спину, чтобы этот свет оказался позади и тьма поглатила его.
Мунджо прячется в переулке, почти сливается с кромешной темнотой вокруг. Однако блеск глаз, схожий с блеском лезвия скальпеля, выдает его присутствие рядом. Этот взгляд обжигает Чона. Казалось, что его молчаливый взгляд говорил куда больше, он словно шептал: «Ты никуда не сбежишь, Лапуля. Ты — мой.»
Чон У хочет кричать, но слова застревают в глотке комом. Он хочет сбежать, но ноги словно налиты свинцом. Этот свет фонаря — горькая иллюзия безопасности, в которую Чон отчаянно вцепился. Но он знал, — главная опасность была во взгляде Мунджо, который утягивал его в бездну безумия.
Сео терпеливо ждëт, он знает, что рано или поздно его творение сделает шаг вперëд. Не к фонарю, а к нему, в этот вязкий кошмар.
Чон У — маленькая статуэтка в виде пингвина, заточëнная в снежном шару, что хранится на пыльной полке его девушки. Стеклянный купол — здравомыслие, покрывается множеством трещин, сквозь которые просачивается безумие. Купол разбивается на осколки и Чон, пытаясь их слеить, раздирает ладони в кровь.
Мунджо делает шаг из тени. Влажная чëлка падает на лоб, скрывая его взгляд, губы расплывались в улыбке — точно сладостное предвкушение, коим наслаждался парень. Его одежда промокшая, запачкана грязью.
Каждое его движение по мокрому асфальту бесшумно, словно он призрак, что медленно приближается к своей жертве, растягивая этот сладостный момент. Наслаждаясь страхом писателя. Он проводит языком по верхней губе, и этот жест, едва уловимый, заставляет Чон У содрогнуться от отвращения и страха. И он дрожит — не от холода, а потому что Мунджо слишком близко.
Мунджо останавливается перед Чон У, тëплый поток света падает ему на лицо и даёт разглядеть его острые черты лица, бедную кожу и глаза, пораженные мраком. В этих глазах ни капли сострадания, лишь холод и странный интерес.
Дантист склоняет голову, взглядом изучая своë творение, и в этот момент Чон У ощущает на себе холодное дыхание, с едва уловивым металлическим привкусом. Мунджо обжигает его кожу своим дыханием, и она словно покрывается незримыми алыми зигзагами-ожогами.
Мунджо поднимает свою руку и кладëт, холодную и липкую, ладонь на щëку Чона, медленно поглаживая еë.
—Ты ждал меня. Ты хотел этого. — Шептал парень, словно обещающий что-то ужасное, но одновременно нечто притягательное.
Чон понимает, что пути назад нет.
Фонарь был сплошной ловушкой.
Он принадлежит Мунджо.
Он – его творение.