«Шёпоты на чердаке»

Всю жизнь, как я себя помню, я не был близок с отцом. Поэтому когда я получил письмо с известием о его смерти спустя пятнадцать лет как я уехал из города, я даже не поверил глазам сразу.

У нас была хорошая семья, обеспеченный район, приветливые соседи, но не всегда всё было так хорошо, как кажется.

Мой отец был зависим от алкоголя. Я могу сказать, что он не всегда был таковым, но сейчас, глядя на письмо в своей руке, я не испытываю особой жалости к человеку, который хранил так много секретов в себе и остался один до самой смерти. Но даже когда я думаю об отце, этом пьяном лице, которое теперь лежит в земле, я не могу не вспоминать о своей матери.

К сожалению, она ушла из моей жизни намного раньше отца. Кажется, мне было около шести или семи лет — я уже и не вспомню — но однажды она просто... исчезла. И с тех пор вся её личность стала в моих глазах загадкой. Пазл, который я решаю в темноте своей спальни бессонными ночами даже годы спустя. Вопрос, который я задаю сам себе и уверен, что знаю ответ, но отрицаю его, и от этого комок в горле сжимается так туго, что хочется одновременно и кричать, и смеяться.

Но сколько бы я не задавался этими вопросами, связанными с матерью, даже спустя столько лет, но я до сих пор не могу объяснить самому себе, почему у меня была не просто одна единственная мама, как у всех детей, а целых две. Даже спустя столько лет всё это заставляет меня усомниться в собственном рассудке, но я всё равно уверен — это действительно случилось со мной, пусть даже я, вероятно, не могу ничего подтвердить теперь, после смерти отца, и мне остаётся лишь восстанавливать воспоминания по крупицам.

У моей мамы всегда были печальные глаза. Она никогда не выглядела слишком счастливой и напоминала скорее чахнущий без воды и солнца цветок, который из последних сил борется в тени того жёсткого асфальта, в трещине которого пробился сам росток. А мой отец, крепкий мужчина средних лет, всегда напоминал мне безмолвную гору, потому что чтобы взглянуть на него мне приходилось поднимать голову вверх, но даже так я не мог понять выражение его лица и его мысли, которые казались такими далёкими, как плывущие по небу облака...

Сам я часто болел и ответственность за моё больное тельце ложилась на отца, который в тот период был безработным (кажется, уволен за драку на работе, хотя сейчас я уже и не уверен). Именно тогда он начал пить, но странные вещи из-за этого происходили словно не с ним, а со мной. Мама в свою очередь всегда работала, рано утром измеряла мою температуру, давала горькое лекарство и целовала в лоб, хотя в её тонких губах всегда присутствовала эта типичная ей напряжённость и усталость, которые всегда были родными для меня с её стороны. Сейчас же, оглядываясь назад, я ловлю себя на мысли, что этот поцелуй был не похож материнский жест, скорее на механическую обязанностью, но даже так я не могу и не хочу винить близкого мне человека. Однако когда мама уходила за дверь дома, проходило совсем немного времени, прежде чем кто-то тихо поднимался на второй этаж, шёл мимо скрипучей лестницы на чердак, и молчаливо входил в мою комнату. Успевший задремать я снова чувствовал на разгорячённой от лихорадки макушке поцелуй, более нежный в этот раз, открывал глаза и видел лицо своей матери снова. Она всегда широко улыбалась, словно давно меня не видела, и весело ворковала всякие глупости на ухо, усаживая меня на свои колени, а я мог лишь прижаться к ней, даже если чувство неправильности сохранялось.

Это всегда было странно, её возвращения, но я не знал, как спросить об этом. Когда мама возвращалась домой, она следила за моим состоянием, кормила меня, занималась уборкой... всё это было нормальными, типичными бытовыми делами, которые не выполнял отец, сидевший сутками дома, но то, что она делала это так резво и с таким энтузиазмом, при этом будто избегая встреч с отцом в гостиной, вызывало у меня сомнения.

Перед сном, когда я в пылу лихорадки просил её остаться на весь день, нуждаясь в её внимании, мама объясняла мне, что работает с утра до ночи, но я так и не смог спросить, почему тогда она возвращается домой примерно через час после ухода. Сейчас же мне спросить уже некого.

Я помню, что обижался на неё и начинал хныкать, но затем снова сам успокаивался, погружаясь в очередной лихорадочный сон.

Но однажды она и правда осталась со мной; утром она как всегда пришла проведать меня, погладила по волосам и сказала, что останется сегодня дома. Я не могу сказать, было ли это связано с тем, что моё самочувствие ухудшилось или с тем, что отец уже несколько дней не отрывался от бутылки с алкоголем. Воспоминания кажутся размытыми одновременно из-за того, сколько лет прошло и из-за той жуткой лихорадки, которая едва отпускала меня и буквально плавила мой мозг. И всё же я не мог не спросить её тогда: "Ты больше не будешь широко улыбаться?" Вопрос был невинным, возможно немного некорректным и не понятным, но он тяжело повис в воздухе без ответа. Мама застыла. Выражение её лица я не могу понять до сих пор.

Весь этот день был странным. Возможно, именно он стал своеобразной точкой невозврата, когда стало поздно что-то говорить или делать, но даже вместе с этим странным предчувствием сомнения оставались тяжело лежать на моих хрупких плечах, словно ответственность за что-то слишком большое для ребёнка.

Насколько я могу вспомнить, я вышел из комнаты в уборную, что находилась на первом этаже, покидал я комнату редко, ведь совсем ослаб, хотя привык к отсутствию помощи, но когда я шёл туда, я пересекся взглядом с мамой, которая только что открыла входную дверь и вошла в дом. Я замер и наклонил голову набок, внимательно глядя на неё, а она в свою очередь после секундного замешательства начала ласково гнать меня обратно в свою комнату на втором этаже, беспокоясь за моё самочувствие. Это было странно. Мама ведь никуда не выходила до этого, не так ли? Я не слышал, как щёлкала входная дверь перед уходом, однако теперь она снова стояла на пороге дома и улыбалась мне. Именно та улыбка, которая вызывала во мне что-то тяжёлое и беспокойное, как грозовая туча, даже если я не говорил ей об этом, не желая обидеть. Спорить не было сил и мои маленькие ножки понесли меня наверх, а проходя мимо чердачной лестницы я вдруг услышал крик моей матери. Я оглянулся вниз и обомлел: на первом этаже стояла не одна, а две мамы. Я был прав, их две! Смесь беспокойства, гордости за свою внимательность и осознания пронзила меня, отчего я пошатнулся, но не упал, короткие пальцы вцепились в лестничные перила. Моя мама, а точнее та, что до этого не ушла на работу, кричала и ругалась. Её слова одновременно оглушали меня и проходили мимо ушей, поэтому сейчас я не могу воспроизвести то, что она говорила, но пока спор разгорался, из гостиной послышались тяжёлые шаги отца. Всё было как в странном кино: две одинаковые женщины кричат друг на друга одинаковыми голосами, начинают драться, а затем приходит тот, кого обычно считают главой семейства, даже если он не приносит никакой пользы, и близняшки почти одновременно застывают, словно олени перед светом фар.

Я помню выражение лица отца. Он был пьян, но даже так его красная, похожая на свиную физиономия побледнела, а кулаки угрожающе сжались. Я затаил дыхание, глядя на эту сцену, которая словно застыла на мгновение, а потом всё снова ожило и пришло в движение. Словно почувствовав опасность, мои до этого дравшиеся друг с другам мамы побежали на второй этаж, прямо в мою сторону, а озверевший в мгновение пьяница тяжелыми шагами двинулся за ними. Я испугался, вжавшись в стену спиной, и смотрел, как все трое проносятся мимо и вбегают в первую открытую дверь, мою спальню. Послышались крики, глухой удар, ругань отца, и всё это слилось в один жуткий оркестр. Кто-то взвыл от боли, я уже не мог понять, кто это был, но не смел пошевелиться, глядя в сторону двери со стороны. А после ещё пары глухих стуков всё затихло. Стало слишком тихо. Я на мгновение испугался, что кто-то умер. Но затем они — мои мама и папа — спокойно вышли из моей комнаты. Отец тяжело дышал и вид у него был такой, словно он кубарем катился с высоты той горы, с которой я его ассоциировал. Но когда я почувствовал на себе взгляд матери и поднял глаза, вид у неё был дикий, но она улыбалась. Широко улыбалась, как и тогда, когда приходила днём. Когда должна быть на работе. Я не сказал им ни слова, просто обомлел, а по спине пробежали мурашки. Затем маленькие ножки подкосились подо мной и всё потемнело.

Следующие несколько дней я помню очень чётко, даже если не могу их объяснить.

Жизнь, казалось, наладилась, хотя присутствие чего-то неправильного витало в воздухе, как едкий запах гнивших яблок. В последнее время гнивших яблок в доме и правда стало очень много — ранее мама часто ела их, почти постоянно съедала по два яблока, а я пересчитывал их каждый день от скуки. Но теперь же яблоки смирно лежали в красивой тарелке посреди кухонного стола, словно застывший натюрморт, а со временем начали гнить. Из-за случившейся недавно стычки между двумя мамами и папой я стал ещё более тихим, у меня пропал аппетит и постоянно болела голова после моего падения в обморок. И как назло «мама», теперь не уходившая на работу по утру, постоянно была рядом. Я всегда был рад ей до этого, но теперь её присутствие удушало, её стеклянные глаза словно прилипли ко мне; они безостановочно сверлили мой большой лоб и пухлое детское лицо. Я не мог объяснить себе, что с ней не так, надеялся, что отец заметит странности и сделает что-нибудь, но после того дня он стал лишь более хмурым, часто срывался и пил всё больше. Я был напуган. Правда напуган. Но ничего не мог поделать с происходящим. Лишь ночью я чувствовал передышку.

«Мама» целует меня перед сном и дом затихает. Отец храпит в гостиной, наконец поддавшись силе беспощадного алкоголя, который он иногда с хрюканьем, похожим на смех, называл своим лекарством и облегчением. Я всегда задавался вопросом, чем же болеет отец, но в конце концов мне стало это неважно; важно то, что ночью я наконец оставался один и начинал слышать что-то. Каждую ночь странные звуки возникали за стенами моей комнаты, но это было даже не из гостиной или спальни, а с чердака. Я всегда слышал, если кто-то поднимался туда, ведь дверь в мою комнату была рядом с лестницей, находившейся на скрипучем полу. Но ночью туда никто не поднимался, я точно был уверен. И всё же с каждой ночью звуки с чердака становились чётче, превращаясь в слова.

Она звала меня. Моя мама. Я слышал, что она плачет и тогда я просыпался по ночам, беспокойно глядя на дверь, словно боялся, что в любой момент что-то зловещее ворвётся внутрь. И чем громче становились её слова, тем сильнее странная тоска одолевала меня. Именно поэтому однажды я поднялся туда.

Чердак всегда был для меня запретной зоной, но даже так родители не убирали лестницу. А теперь я, дрожа всем телом от странного предчувствия, медленно поднимался наверх. Ком застрял в горле ещё до того, как я поднялся. Но только оказавшись на тёмном чердаке, который ничем не освещался, я понял, как здесь холодно и плохо пахнет. Я невольно чихнул от пыли, а затем тихий скрип за спиной заставил меня вздрогнуть. Как испуганный зайчик, которым я и был в свои шесть или семь лет, я побежал вперёд, ближе к единственному источнику света — грязному окну. Сквозь слой пыли на окне едва пробивался мягкий лунный свет. Я споткнулся и весь сжался, оглядываясь назад, почувствовав, что кто-то и правда есть позади, и тогда я увидел её. Ту, кто выглядела как моя мать, но не была ей. Даже в тусклом лунном свете я узнал эти неживые глаза, но улыбки там больше не было. Я весь сжался и перестал дышать, глядя на неё широкими глазами, а затем «мать» внезапно обернулась и пошла прочь. Я ещё долго смотрел туда, где ещё недавно стояла она, как страж какой-то жуткой тайны, но затем судорожный выдох слетел с моих губ. Она ушла. Исчезла с чердака, словно её тут и не было... тогда я осторожно поднялся на ноги и выглянул в окно. Вид падал на задний двор, обычно ухоженный, но теперь он выглядел совсем тоскливо в лунном свете. Я протер стекло ладонью и прищурился, вглядываясь в темноту, и тогда я увидел то, что отпечаталось памяти надолго. У кустов, рядом с маленькими качелями, установленными однажды специально для меня, была заметна вскопанная земля. Тогда я не понимал, почему это так впилось в мои глаза. Словно на знакомую картинку упала капля лишнего цвета и теперь мозолила глаза. И хотя я тогда не понял, что это всё означало, отпечатавшееся в голове изображение даже в памяти с годами словно покрылось пылью.

Тем же утром «мама» не пришла проверить меня, как обычно. Когда я начал искать её, нашёл лишь отца, всё так же приросшего к дивану. В нём что-то изменилось. Возможно, он выглядел неожиданно старше своих лет, а может просто увидел то, чего не должен был, и явно пожалел. Я не приблизился и не сказал ему ни слова. Следов мамы, даже аромата её духов или хотя бы ощущения присутствия не было поблизости. Дом остался стоять на месте, всё такой же ухоженный, с приветливыми соседями и хорошей репутацией, но я никогда так и не смог признаться никому, что моя мама пропала в один день как по щелчку пальцев, а с отцом мы никогда больше не говорили о случившемся, словно мысленно договорились забыть.

Мой юный мозг отказывался понимать это тогда, но сейчас я был на пороге принятия правды. Я стоял там, во дворе своего теперь опустевшего полностью дома, куда вернулся сквозь тысячу километров. Я должен был сосредоточиться на похоронах отца, на продаже дома и прочем, но меня волновало не это. Только странная вскопаная земля прямо рядом с кустами, изображение, застывшее во времени в моей голове на долгие годы, отчего я вновь начинал сомневаться в собственном здравомыслии. Я присел на корточки и начал копать руками, прямо в том месте, где давно уже не было следов недавнего вскапывания. Не знаю, почему, но моё сердце снова бешено забилось ещё до того, как я что-либо увидел. А затем кости. Много человеческих костей.

Теперь пазл в моей голове окончательно сложился.