Шёпот весны.

Безумными не рождаются — ими становятся. Этот путь - тёмный лабиринт, редко выбирается осознанно. Порой к нему подталкивают поступки других людей: их равнодушие, жестокость или предательство. Иногда же безумие зарождается под гнётом обстоятельств — утрат, боли, одиночества, когда жизнь, как неумолимый шторм, разбивается о хрупкую оболочку разума. 

Но итог всегда один: в голове поселяется призрак — неуловимый, пугающий, но неотделимый от тебя самого. Он шепчет, сомневается, кричит, наполняя каждый день хаосом. Жить с таким спутником невыносимо сложно. Мысли превращаются в бурлящий водоворот, затягивающий всё глубже в пучину страха, отчаяния и безумия. Реальность становится зыбкой, словно мираж, а границы между явью и кошмаром стираются.

Помочь этим людям могут лишь другие — те, кто готов протянуть руку, выслушать, поддержать. Но таких немного. Ведь для того, чтобы заглянуть в бездну чужого разума, нужна недюжинная смелость. Ещё сложнее — не отвернуться, увидев там отражение собственных страхов. Лишь немногие находят в себе силы стать маяком в этом мраке, помогая заблудшим душам найти путь обратно к свету.

***

Тайм всегда были... необычные...

Даже если взять самое простое, небинарность, была сложностью. Объяснить это окружающим было непросто — взгляды, полные недоумения, шепотки за спиной, непонимающие вопросы. Но со временем жизнь стала легче. Люди, не готовые принять их уникальность, постепенно отдалились, оставив лишь самых верных — тех, кто видел в Тайм не просто странность, а нечто большее, подлинное, живое.

В тот вечер, когда сумерки укутывали город мягким покрывалом, Тайм неспешно шли домой. Улицы были почти пустынны, лишь редкие фонари бросали тусклые лужи света на тротуар. Внезапно тишину разорвал голос — низкий, тягучий, словно патока, но с какой-то зловещей притягательностью. 

— Эй, ты, — позвал мужчина, выступив из тени. 

Тайм остановились, вглядываясь в его фигуру. Он был странный, даже пугающий: полуседые волосы в беспорядке спадали на плечи, взгляд дерганый, словно он постоянно ждал удара. На его руке, освещенной слабым светом фонаря, виднелся вырезанный знак — круговой, с лучами, он выглядел пугающе.

— Хочешь к нам? — продолжал он, и в его голосе звучала странная смесь обещания и угрозы. — Великий Спавн дарует тебе покой…

Тайм замерли. В его словах было что-то завораживающее, словно они будили давно спящие струны в их душе. Сердце билось чаще, разум помутился, но любопытство — или, быть может, нечто большее — взяло верх. Тайм кивнули, не до конца понимая, на что соглашаются. 

И с этого момента их жизнь закрутилась в водовороте событий, о которых они и помыслить не могли.

Тайм покинули городскую суету и оказались в месте, о котором ранее могли лишь слышать в полушепотных рассказах — в древнем монастыре, укрытом в самом сердце дремучего леса. Природа укрыла это место от глаз посторонних. Монастырь возвышался над поляной, угрюмый и величественный, с облупившимися стенами, покрытыми мхом, и окнами, в которых отражались закатные лучи, будто огоньки мистического света.

Их проводили в скромную комнатушку, где царил полумрак. Внутри — лишь самое необходимое: две узкие кровати с грубыми шерстяными одеялами, старый деревянный стол да пара свечей, чей трепещущий свет бросал длинные тени на стены. Тайм, бросив взгляд на убранство, направились к свободной койке. Они аккуратно разложили свои немногочисленные пожитки: пару книг, потрепанный блокнот, несколько личных мелочей, которые напоминали о прошлой жизни. Усевшись на скрипучую кровать, Тайм погрузились в размышления. Что их ждет? Почему они вообще здесь? Сегодня вечером должен был состояться обряд посвящения в таинственный культ Великого Спавна. Это был их выбор, но пути назад уже не существовало. От этой мысли сердце сжималось, а в груди нарастало странное чувство — смесь страха и предвкушения.

За размышлениями время ускользнуло, словно песок сквозь пальцы. Гулкий бой настенных часов, висевших в углу комнаты, возвестил о шести вечера. Пора было собираться. Тайм поднялись, поправляя одежду, и в этот момент дверь скрипнула, пропуская в комнату незнакомца.

Это был молодой человек, лет на пять старше Тайм, с усталым, но цепким взглядом. Его лицо, словно высеченное из камня, хранило следы сурового опыта, а в глазах мелькала искра чего-то необъяснимого — то ли фанатизма, то ли глубокой убежденности. На голове у него красовалась старая, помятая остроконечная шляпа, будто позаимствованная из другой эпохи. Одежда его была не менее примечательной: потрепанная безрукавка, на которой был вышит тот самый знак Спавна — круг, гипнотизирующий, как загадка без ответа. Черные брюки-клеш свободно спадали до тяжелых ботинок, покрытых пылью лесных троп. Он остановился в дверном проеме, изучая Тайм с едва заметной улыбкой, в которой читалась смесь любопытства и настороженности.

— Привет, ты новенький? Тебе пора,— произнес он тихо, но с такой уверенностью, что возражений быть не могло. — Обряд ждет. 

***

Азур — так звали их нового соседа по комнате — оказался человеком, чья внешняя суровость скрывала удивительно теплую душу. В первые дни он казался фанатично преданным культу: его глаза горели рвением, а каждое слово о Великом Спавне звучало как священная клятва. Но за этой маской постепенно проступали человеческие черты. Тайм и Азур быстро нашли общий язык: их вечера наполнялись шутками, смехом, рассказами о прошлом, которые, словно искры, разлетались в полумраке их скромной комнатушки. Вместе они посещали литургии, где гулкие песнопения и мистические ритуалы создавали ощущение, что они касаются чего-то большего, чем обыденная жизнь. Монастырь, с его древними стенами и вечным запахом ладана, стал для Тайма странным, но притягательным домом.

Однако с каждым днем влияние культа всё глубже проникало в разум Тайма. Великий Спавн, о котором говорили с благоговением, начал занимать всё больше места в их мыслях. Учения, проповеди, ритуалы — всё это, словно невидимая паутина, опутывало их сознание. Его психика, и без того хрупкая, начала давать трещины. Они всё чаще терялись в собственных мыслях, их взгляд становился рассеянным, а движения — нервными. Культ обещал покой, но вместо этого приносил хаос, медленно, но неумолимо подтачивая их внутренний мир.

Азур замечал это. Ночи в монастыре стали для него временем бдения. Тайма начали мучать кошмары — они просыпались с криком, задыхаясь, словно невидимые руки сжимали их горло. В такие моменты их глаза, полные ужаса, отражали нечто большее, чем просто сон. Это был страх, который разъедал их изнутри, страх, который с каждым днем становился всё сильнее. Азур, несмотря на собственную усталость, оставался рядом: он будил друга, говорил с ними до утра, пытаясь отвлечь от мрачных мыслей. Иногда он просто молча держал их за руку, пока их дыхание не выравнивалось.

Но даже его поддержка не могла остановить неумолимый процесс. С каждым днём Тайм всё глубже погружались в пучину, которую создавал культ. Их разум, словно хрупкое стекло, трещал под натиском догм и ритуалов. Азур видел, как его друг угасает, и это пугало его не меньше, чем сами кошмары Тайм. Он понимал: если ничего не изменится, монастырь, обещавший покой, станет для них настоящим адом.

Переломным моментом в их судьбе стало неумолимое давление старейшины, чей властный голос эхом отдавался в их душах. «Убей нечистого, — говорил он, — и обретёшь вторую жизнь, очищенную и вечную». Нечистым же был назван Азур — тот, чья вера угасала, и чьё желание покинуть общину становилось всё отчётливее. Голос старшого, словно яд, медленно просачивались в умы других, и Тайму, чей разум уже начал поддаваться тёмным шепотам, не смог устоять.

Идея, что убийство — лишь часть ритуала, акт священный и оправданный, начала укореняться в сознании Тайму, разъедая остатки сомнений, как ржавчина пожирает металл. Ритуальный нож, холодный и острый, всё чаще оказывался в их дрожащих руках, словно сам призывал к действию. Его блеск завораживал, а тяжесть в ладони казалась обещанием искупления. 

Однажды, поддавшись отчаянию и безмолвному зову, они решились на шаг, который навсегда изменил их. Самоповреждение стало их новым ритуалом, актом поклонения, которое они называли «во имя спавна». Первый порез, пронзивший кожу, принёс странное, болезненное удовольствие — смесь страха и восторга. Это было как освобождение, как шаг к чему-то большему. Вечера теперь проходили в полумраке, где мерцание свечей отражалось на лезвии ножа, а каждый новый порез становился неотъемлемой частью их существования. Кровь, ритуал, боль — всё это сплело их души в тугой узел, из которого уже не было пути назад.

И вот, он переступил черту. Один лишний надрез, а может, и пара — роковые, необратимые. Кровь хлынула стремительным потоком, тёмная, горячая, словно предательски покидающая тело. Разум его затуманился, мысли расплывались, будто растворяясь в густом, вязком тумане. Ноги, ещё мгновение назад верные, подкосились, отказываясь держать ослабевшее тело. Он рухнул, тяжело, беспомощно, на холодную землю. В последние мгновения, на грани угасающего сознания, он уловил лишь далёкий, но отчётливый звук шагов — чьих-то, приближающихся, несущих либо спасение, либо конец.

***

Он очнулся на узкой кровати, простыни которой, смятые и влажные от пота, цеплялись за кожу. Голова раскалывалась, будто кто-то невидимый бил молотом по вискам, а руки — от плеч до кончиков пальцев — казались чужими, онемевшими, словно их заморозили в ледяной пустоте. Тело сотрясала мелкая дрожь, волны озноба пробегали по спине, а в груди нарастало чувство тошнотворной слабости, от которого хотелось кричать, но сил не хватало даже на стон.

Рядом суетился Азур — его фигура мелькала в тусклом свете комнаты, движения быстрые, но осторожные, полные тревожной заботы. На столе громоздились миски с водой, тряпки, какие-то склянки с травами, источающими резкий, горьковатый запах. Заметив, что Тайм открыл глаза, Азур замер, его лицо, обычно спокойное, озарилось смесью облегчения и беспокойства. Вопросы посыпались градом: «Как ты? Что болит? Помнишь, что было?» — но Тайм едва различал слова, тонувшие в гуле собственной боли.

Следующие дни слились в мучительный, бесконечный кошмар. Тело бунтовало: еда, едва попадая в желудок, вызывала приступы рвоты, выворачивающие наизнанку. Ночи были хуже всего — температура взлетала до сорока, жар сжигал изнутри, словно вены наполнялись расплавленным металлом. Он метался в бреду, простыни становились мокрыми от пота, а сны путались с реальностью. Днём же его сковывали судороги: мышцы стягивало невидимыми цепями, и каждое движение превращалось в пытку. Встать с кровати было невозможно — ноги отказывались держать даже призрак его прежней силы.

Неделя этого состояния стала для Тайма равносильна аду, где время тянулось мучительно медленно, а каждый вдох казался подвигом. И всё это время Азур не отходил от него. Юноша, несмотря на собственную усталость, проявлял нечеловеческую преданность: менял холодные компрессы, поил горькими отварами, а когда Тайм не мог даже поднять ложку, кормил его с бесконечным терпением, осторожно поднося еду к губам. В этих простых жестах было столько заботы.

Что-то в тот раз в душе Тайма надломилось бесповоротно. Болезнь, что едва не утащила его в бездну, оставила не только шрамы на теле, но и зияющую рану в разуме. Когда он, всё ещё слабый, с дрожащими руками и бледным лицом, впервые после выздоровления переступил порог храма на литургию, его охватило новое, пугающее чувство. Оно зародилось где-то в глубине сознания, как искре в сухом лесу, и стремительно разгорелось в одержимость — не просто желание, а яростная, всепоглощающая жажда второй жизни. Не той, что дарована судьбой, а иной, мистической, обещанной древними легендами. Но цена этой мечты была ужасающей: жизнь самого близкого человека — Азура.

Это открытие не просто потрясло Тайма, оно поселилось в нём, словно паразит, отравляя мысли и чувства. Его разум стал ареной для внутренних битв. Голоса сомнений и искушений переплетались, нашептывая то о величии, то о предательстве. Он видел перед собой Азура — того, кто выхаживал его, кто жертвовал сном и силами, кормил с ложки, удерживал от падения в пропасть. И всё же эта безумная идея, этот ядовитый соблазн второй жизни, всё сильнее затмевал благодарность и дружбу.

Прошли недели, и невидимая стена выросла между ними. Тайм стал избегать Азура, его взгляда, его вопросов. Разговоры, некогда тёплые и открытые, сменились холодной отстранённостью. Азур, чьё сердце было переполнено искренней заботой, замечал перемены. Он спрашивал, мягко, но настойчиво: «Тайм, что с тобой? Почему ты молчишь? Что случилось?» Его голос, полный тревоги, резал больнее ножа, но Тайм лишь отводил глаза, сжимая губы. Молчание стало его щитом, его убежищем. Он не мог выдать своих мыслей, не мог позволить Азуру заглянуть в ту бездну, что разрасталась в его душе. Никто не должен был знать. Никто не должен был видеть, как его сердце разрывается между любовью к другу и тёмной, безумной жаждой, что грозила поглотить его целиком.

Пришел тот самый день, когда тьма, что зрела в душе Тайма, должна была обрести воплощение. Утром, под ясным небом, он позвал Азура на прогулку — туда, где луг, раскинувшийся неподалёку от храма, казался живым полотном, сотканным из мягкой зелени и золотых искр одуванчиков. Это место было для Азура святыней: он любил часами сидеть среди цветов, вдыхая их тонкий аромат, вплетать венки, шептать их имена, словно заклинания. Тайм знал это, и выбор луга для прогулки был не случаен — он казался идеальной декорацией для задуманного предательства. В складках его одежд, у самой щиколотки, холодно поблёскивал спрятанный клинок, тяжёлый, словно само бремя его намерений.

Они шли вдвоём, шаги их звучали в унисон, но каждый шаг Тайма отзывался в его груди глухой тревогой. Азур, как всегда, был полон света: его глаза сияли, когда он указывал на очередной цветок, рассказывая о его свойствах с той детской увлечённостью, что некогда так грела сердце Тайма. Луг встретил их дыханием ветра, шепчущего в высокой траве, и сладковатым ароматом одуванчиков, которые, словно маленькие солнца, усыпали землю. Азур, улыбаясь, опустился на колени и принялся собирать цветы для венка, его пальцы ловко переплетали стебли, а голос лился ровно, наполняя воздух рассказами о том, как одуванчики несут в себе магию исцеления и надежды.

Тайм стоял позади, неподвижный, как тень. Его рука, дрожа, скользнула к клинку, пальцы нащупали холодную рукоять. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Он ждал — момента, когда Азур отвернётся, когда его беззащитная спина откроется для удара. Мысль о второй жизни, о той запретной силе, что обещала её, душила его, заглушая всё: дружбу, благодарность, любовь. Но вот Азур на мгновение повернул голову, и Тайм, повинуясь импульсу, сделал шаг вперёд, поднимая клинок для замаха. Сталь сверкнула, но не успела опуститься.

Азур перехватил его руку. Быстро, точно, но без злобы. Его пальцы, сильные и тёплые, сжали запястье Тайма, останавливая движение. Время замерло. Тайм поднял глаза и встретил взгляд Азура — мрачный, полный невысказанной боли, но не гнева. Лицо друга, обычно светлое, было омрачено тенью глубокого разочарования. «Так и знал, что тебе мозги промыли...» — тихо, почти шёпотом произнёс Азур, и в его голосе не было осуждения, только бесконечная грусть.

Что произошло дальше, Тайм помнил смутно, словно его разум окутала пелена. Словно само время распалось на обрывки, смешавшиеся с ветром и запахом луга. Он не мог вспомнить, как клинок выпал из его руки, как они оказались сидящими на траве, лицом к лицу. Но слова Азура врезались в память, словно выжженные огнём. Тот говорил о побеге — не о мести, не о наказании, а о спасении. «Бросим всё, Тайм. Храм, его догмы, его тьму. Уйдём в город, начнём новую жизнь. Там нет этих безумных идей, этих ядовитых обещаний. Только ты и я». Его голос дрожал, но в нём была решимость, а в глазах — надежда, что ещё можно всё исправить.

***

Город встретил их шумом, суетой и бесконечным лабиринтом улиц, таких не похожих на тихий, убаюкивающий шелест лугов близ храма. Жизнь здесь текла стремительно, словно река, готовая поглотить тех, кто не успевает держаться за её берега. Для Азура и Тайма, сбежавших от теней прошлого, этот новый мир стал одновременно спасением и испытанием. Они поселились в скромной комнате на окраине, где пахло сыростью и дешёвой краской, а за окном с утра до ночи гудели повозки и выкрикивали торговцы. Но в этом хаосе Азур нашёл точку опоры: цветочную лавку, приютившую его с первого дня.

Работа в лавке стала для Азура отдушиной. Его руки, привыкшие к нежным стеблям одуванчиков, с лёгкостью справлялись с розами, лилиями и хрупкими фиалками. Он умел говорить с цветами, словно с живыми душами, и клиенты, заворожённые его теплом и знанием, возвращались снова и снова. Но даже среди благоухающих букетов Азура не покидала тревога за Тайма. Он боялся оставлять его одного в их тесной комнате, где тишина порой становилась оглушающей. В глазах Тайма всё ещё мелькали тени того безумия, что едва не разрушило их обоих на лугу. Азур чувствовал: стоит отвернуться, и тьма может вернуться, утащив Тайма в бездну, из которой нет возврата.

Шло время, и упорство Азура начало приносить плоды. Его трудолюбие и искренняя любовь к делу не остались незамеченными: сначала его повысили до помощника управляющего, а затем, спустя всего полгода, он стал хозяином лавки. Маленькое царство цветов, пропитанное ароматами и красками, теперь принадлежало ему. Зарплата позволяла снимать более просторное жильё, где утреннее солнце золотило деревянные полы, а вечерами они могли сидеть у окна, слушая далёкий шум города. Но важнее всего было то, что теперь Азур мог позволить себе нанять лучшего психиатра для Тайма — человека, способного заглянуть в израненную душу и помочь залечить повреждённую болезнью и предательством.

К этому времени их отношения переросли в нечто большее, чем дружба. Любовь, робкая и хрупкая, расцвела между ними, словно цветок, пробившийся сквозь трещины в камне. Они не говорили об этом открыто, но каждый взгляд, каждое случайное касание рук было пропитано теплом, которое не нуждалось в словах. Тайм, всё ещё скованный цепями своих внутренних демонов, находил утешение в заботе Азура, чья преданность была подобна маяку в бурю. Психиатр, работал с Таймом терпеливо, шаг за шагом разбирая клубок его страхов и одержимостей. Были дни, когда прогресс казался призрачным, и Тайму пришлось провести несколько недель в психиатрическом диспансере, где белые стены и запах лекарств стали его временной реальностью.

Азур приходил к нему каждый день, несмотря на скудное время посещений. Он приносил букеты полевых цветов, которые напоминали Тайму о лугах их прошлого, и говорил о пустяках — о новом сорте ромашек в лавке, о смешных привычках их соседки, о мечтах открыть вторую лавку за городом. Эти короткие минуты были для Тайма как глоток воздуха, как нить, связывающая его с миром, где ещё оставалась надежда. Постепенно, под мягким светом заботы Азура и профессиональной помощью, тьма в душе Тайма начала отступать. 

***

Пять лет пролетели, словно облака. Эти годы, полные труда, надежд и тихих побед, сплели из разрозненных дней Азура и Тайма новую жизнь — хрупкую, как лепестки цветов, но прочную, как корни старого дуба. Город, с его шумом и вечным движением, остался в прошлом. Они накопили достаточно, чтобы исполнить давнюю мечту: небольшой домик в селе, утопающий в зелени, с деревянными ставнями и садом, где по утрам пели птицы, а по вечерам загорались звёзды, такие яркие, каких никогда не увидишь в городском мареве. Азур, продал свою городскую лавку, но не смог отказаться от дела, что наполняло его жизнь смыслом. На новом месте он открыл новую точку — уютный цветочный магазинчик на краю села, где местные жители и приезжие из окрестных городков вскоре стали его постоянными гостями. Его букеты, составленные с любовью и тонким вкусом, словно несли в себе частичку его сердца, и дело процветало, как весенний сад после тёплого дождя.

Тайм, чьё ментальное здоровье некогда балансировало на грани, с каждым днём всё больше возвращался к себе настоящему. Годы терапии, терпеливой работы психиатра и, главное, неугасающей поддержки Азура сотворили чудо. Тени прошлого, что когда-то терзали его, отступили, растворившись в мягком свете новой жизни. Он начал улыбаться — не вымученно, как раньше, а искренне, с теплом, которое отражалось в его глазах, подобно солнцу в спокойной воде. Теперь он мог часами помогать Азуру в саду или в лавке, вдыхая аромат свежесрезанных цветов и учась их языку, что когда-то был для него лишь далёким эхом. Их любовь, закалённая испытаниями, расцвела пышнее, чем прежде, став тем фундаментом, на котором держался их новый мир.

Однажды, в один из тех тёплых дней, когда воздух был пропитан ароматом цветущих трав, они отправились на прогулку в лес, раскинувшийся неподалёку от их дома. Тропинки вились меж старых сосен, чьи кроны шептались с ветром, а солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя золотые узоры на земле. И там, в сердце леса, они наткнулись на луг — бескрайний, усыпанный люпинами, чьи фиолетовые, розовые и белые соцветия колыхались под лёгким бризом, словно волны заколдованного моря. Люпины источали тонкий, медовый аромат, который окутывал их, будто нежное объятие. Это место, залитое светом и красотой, словно ожило из их прошлого, напоминая о том лугу с одуванчиками, где их судьбы едва не разошлись навсегда. Но теперь всё было иначе: не было ни клинков, ни теней, только они вдвоём, рука об руку, и мир, который они построили вместе.

С той поры каждую весну, когда природа пробуждалась от зимнего сна, Азур и Тайм возвращались на этот луг. Они приносили с собой плед, корзину с едой и часами сидели среди люпинов, вдыхая их аромат, слушая пение птиц и шёпот ветра. Иногда они молчали, просто наслаждаясь тишиной и присутствием друг друга, иногда говорили обо всём — о мечтах, о прошлом, о том, как далеко они ушли от той тьмы, что некогда грозила их поглотить. Луг стал их святилищем, местом, где они заново учились доверять миру и друг другу.

Весенний ветер, тёплый и ласковый, гнал по небу лёгкие облака, а солнце, щедро разливая своё золото, превращало луг в настоящую картину из сказки. Люпины, словно маленькие радуги, расцвечивали траву всеми оттенками фиолетового, розового и белого, а их сладкий, медовый аромат вплетался в воздух, обещающий начало чего-то нового, светлого, бесконечно радостного. Азур и Тайм, чьи сердца теперь бились в унисон с этим цветущим миром, бродили по лугу, напевая что-то весёлое и бессмысленное, будто дети, впервые открывшие для себя чудо жизни.

— Эй, Азур, догони! — Тайм, с озорной искрой в глазах, выхватил из рук Азура только что сплетённый венок из люпинов и ромашек. Его смех, звонкий и беззаботный, разлетелся по лугу, словно стайка птиц, вспугнутых с веток. Тайм помчался вперёд, петляя между высокими травами, то и дело оглядываясь, чтобы проверить, следует ли за ним Азур. Венок, небрежно зажатый в его руке, подпрыгивал, теряя лепестки, которые, словно маленькие звёзды, кружились в воздухе.

Азур, не сдерживая широкой улыбки, что расцветала на его лице, словно один из его любимых цветков, рванулся следом. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, а в груди разливалось тепло — то самое чувство свободы, которое приходит, когда понимаешь, что всё плохое осталось позади. Догонялки начались! Тайм хохотал, уворачиваясь, прыгая через кочки, а Азур, притворно ворча, то и дело тянулся за венком, но намеренно позволял Тайму ускользать. Луг стал их игровой площадкой, а солнечный свет — соучастником их веселья, отражаясь в глазах и вплетая искры в их смех.

Когда силы наконец иссякли, они, запыхавшиеся и счастливые, рухнули в мягкую траву, раскинув руки, словно крылья. Лёжа бок о бок, они принялись делать «ангелочков», размахивая руками и ногами, вычерчивая в траве невидимые силуэты. Трава ласково щекотала кожу, а над ними проплывали облака, принимая самые причудливые формы — то замок, то дракон, то корабль, плывущий в бескрайнем море неба. Их смех, звонкий и искристый, словно брызги фонтана, разносился по лугу, сливаясь с пением птиц и шёпотом ветра. Это был тот редкий, драгоценный момент, когда мир кажется идеальным, а счастье — осязаемым, как тёплый луч солнца на щеке.

— Знаешь, — сказал Тайм, всё ещё посмеиваясь, глядя в небо, — это как будто весна поселилась не только здесь, — он указал на луг, усыпанный цветами, — но и в нас. Всё теперь будет цвести, Азур. Всё будет хорошо.

Азур повернул голову, встречая взгляд Тайма, полный света и жизни, той самой, что они отвоевали у тьмы, шаг за шагом, день за днём. Его сердце сжалось от нежности, и он протянул руку, переплетя свои пальцы с пальцами Тайма. 

— Будет, — тихо ответил он, и его голос дрожал от переполняющей радости. — Мы с тобой — как этот луг. Что бы ни случилось, мы всегда будем расцветать заново.

Они лежали так ещё долго, то болтая о пустяках, то просто молча любуясь небом, чувствуя, как их души расцветают в унисон с весной. Луг, ставший их убежищем, хранил их смех, их любовь, их надежду. И в этот момент, окружённые цветами и теплом друг друга, они понимали: их жизнь — это теперь не просто весна, а вечное цветение, где каждый новый день обещает быть ярче предыдущего.