Шёпот нигилизма

___________________________________________________

Казалось бы, в начале осени погода должна быть замечательной, но город уже который день накрывали ливни. Возвышенные эпитеты, олицетворения и сравнения природы с богатством, золотом и порой "очей очарования" разбивались о промозглый ветер, противную морось и практически полное отсутствие растительности в городе. Да и районы, надо признать, не могли сравниться с колоритными губерниями — посмотрев вокруг, можно увидеть дешёвые раменные, мотели и старые мосты над чернеющим морем, а вот парки и винтажные улочки отсутствовали совсем.

«Ну что Вы, городок у нас неплохой, районы спокойные, за неделю погибает всего пять человек. Кажется, что много, но в статистике года количество не превышает двухсот шестидесяти пяти человек. Кажется много, но от гриппа в осенний сезон умирает на пять человек больше, что уже положительно сказывается на образе власти. Впрочем, смотрите дальше, сейчас статистика изменится».

На одном из мостов, которые не освещаются даже ночью, стоял молодой человек, лет двадцати двух, в чёрном пальто и белых кедах, совершенно не подходящих погоде.  Со стороны могло показаться, что этот юноша просто решил прогуляться на ночь глядя, возможно поймать вдохновение или просто перезагрузить мозги, но стоял он на самом краю, державшись за перила одной рукой, и готов был отпустить её в любой момент.

В руке парень держал телефон, экран которого тускло подсвечивался и вёл онлайн-трансляцию. Количество зрителей уже перевалило за тысячу и росло с каждой минутой — хорошая статистика для закрытого Telegram канала, о котором не знала даже полиция. В чат каждую секунду приходили новые сообщения, поддерживающие юношу в последнем шаге.

— Стань единым с водой!

— Мы с тобой, Рюноске!

— Давай, ты станешь легендой.

Именно такие сообщения составляли основу чата. Были те, кто насмехался над парнем, и считали, что он не сможет прыгнуть; находился и редкий зритель, уже успевший посвятить ему стих или арт, нарисованный на скорую руку, но никто не написал не делать этого, никто не сказал, что это не выход, не сказал, что жизнь ценна. Все только смотрели и ждали, когда же наступит роковой момент.

Имя этому парню Рюноске Акутагава. Он писал стихи, искал свой смысл в этой жизни и любил сладкие пудинги. В его жизни не было трагедий, тяжёлых травм и даже депрессии; казалось бы — живи и радуйся, но два месяца назад Акутагава нашёл свой смысл в закрытом канале ныне запрещённой социальной сети. Назывался он "Кружок пловцов". В отличие от других подобных форумов, там никто не предлагал взять в руки оружие и идти отстреливать народ, не было и игр смерти, про которые все давно забыли; просто собрались люди и обсуждали, что вся жизнь — это симуляция и обман, а самый лучший поступок, который можно совершить — умереть ещё молодым, так, как сам этого желаешь — красиво, осознанно, с кучей фанатов и лайков.

— Стань единым с водой, — прошептал Рюноске и спрыгнул. Чат мгновенно взорвался реакциями и поздравлениями — еще один человек нашёл истинный покой в глубинах моря.

«Согласен, сомнительный поступок, но не будем осуждать. В произведениях классиков было и не такое. Лучше посмотрите чу-у-у-уть левее».

В тени моста, в нескольких шагах от того места, где только что стоял Рюноске, скрывался ещё один парень. Он был постарше, лет двадцати пяти, с тёмными волосами и лицом, которое не выражало ровным счетом ничего. Не жалости, не ужаса, не отвращения. Только холодное, спокойное внимание, словно он и не был удивлён подобным поступком.

Этого человека звали Фёдор Достоевский. Он был агентом организации с очень странным названием — «Крысы Мёртвого Дома» — которая расследовала аномалии разных "городов N". А расследовать было, что — за месяц в Йокогаме погибло уже больше двадцати человек разного возраста, пола и материального достатка; все прыгнули с моста, и все с одной и той же фразой.

Фёдор стоял и смотрел на воду, которая только что поглотила Акутагаву. Потом, не торопясь, достал из внутреннего кармана пальто блокнот в чёрной обложке и шариковую ручку, черканул пару строк и убрал блокнот обратно, а после пошёл прочь.

«Видите ли, он приехал в этот город не для того, чтобы делать добро, он просто свидетель. И скоро Вы поймёте, что это гораздо хуже, чем быть палачом».

* * *

«Обычно в рассказах писатели всегда обращали внимание на интерьер, и, как рассказывали в школе, это нужно для создания атмосферы и усиления чувств. Но классика в этом не нуждается, она нагоняет жути, когда просто поймёшь, что все описанное имело и имеет место быть до сих пор. Но раз уж мы создаём ещё один закос на произведения, что будут жить вечно, давайте соблюдем и эту маленькую традицию».

Фёдор Достоевский снимал гостиницу на окраине. Такие хостелы в путеводителях называют «бюджетными», что обычно означает «вы сэкономили на чистоте и получили скидку на запах сырости бесплатно». Те самые грязно-жёлтые обои, которые вполне могли застать эпоху восемнадцатого века, продавленная кровать, пружины которой впиваются в спину в самых неожиданных местах, и телевизор с тремя каналами — новости, погода и какой-то сериал. Актёры в нем уже умерли, но их персонажи всё ещё ходят и улыбаются, не подозревая о своей загробной участи. На тумбочке с авторской вырезкой лежали три блокнота и стопка отчётов, исписанных мелким почерком.

Фёдор приехал в Йокогаму несколько дней назад. Его организация расследовала то, на что у полиции не хватает времени, полномочий или свободы действий. За годы работы он видел всякое: культы, ритуальные убийства, религиозные секты и просто странные смерти. А теперь появился жуткий тренд, забирающий жизни у людей. Фёдор уже сталкивался с чем-то похожим. Когда-то, много лет назад, когда он был ещё студентом и не знал, куда приложить свой ум, он сам был частью организации — не «Крыс», а другой, более тёмной. Он знал, как работают такие культы. Он знал, что за красивыми словами всегда стоит одно из двух: или безумец, который уверовал в собственную божественность, или шарлатан, который просто нашёл способ наживаться на чужом отчаянии. Иногда, впрочем, и то и другое вместе.

— Глупо, — пробурчал Достоевский, перелистывая собственные записи о жертвах. — Глупые люди. Их даже не жалко. Но надо наведаться к тебе, парацетамол, — решил Фёдор, остановив свой взгляд на последних строчках:

«Мори Огай. Бывший военный врач. Предполагаемый основатель "Кружка пловцов". Последний известный адрес: старая больница на улице Сакураги, дом 17, недалеко от заброшенной церкви».

— Ну что ж, Мори, жди гостей. У меня есть дела и поважнее, чем лезть в котёл с бесами, но что поделать? Ко всему-то подлец человек привыкает. Загадка человеческого существования заключается не просто в том, чтобы оставаться в живых, а в том, чтобы найти, ради чего жить. Проблема в том, что некоторые хотят оставить смысл жизни тайной навеки, а другие думают, что могут решать, кому и как жить. Хм, хорошие цитаты, можно будет и записать, — с этими словами Фёдор вышел из гостиницы и направился к Огаю.

* * *

Старая больница тоже не могла похвастаться великой эстетикой. Её закрыли ещё в девяностых годах, когда поняли, что проще оставить здание догнивать свой век, чем вкладываться в то, что может развалиться через пару лет, и даже великий капитализм не заставил любителей наживы открыть в больнице небольшие пункты выдачи или целевой магазинчик у дома.

Но внутри горел свет, и больница все ещё жила своей жизнью, только она была тёмной и не для каждого. В коридорах до сих пор пахло хлоркой и старыми книгами, на стенах были выведены различные надписи на мёртвом языке, а за закрытыми дверьми раздавались голоса. Люди рыдали, смеялись, читали вслух «Преступление и наказание» — «ирония, господа, какая же ирония!»; — Фёдор мог вызвать полицию или разогнать сборище, но лишь прошёл дальше по коридору, пока не увидел Операционную номер двенадцать. Глубоко вздохнув, Достоевский толкнул дверь и вошёл.

Комната, в которой он оказался, была достаточно большой. Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол, накрытый чёрной скатертью. За ним же сидел мужчина, лет сорока пяти. Таких раньше считали аристократами и очень уважали, но даже если бы этот человек был крестьянином, уважения меньше не станет — вот настолько у мужчины была тяжёлая аура.

— Господин Достоевский, — сказал мужчина — Мори — , не вставая. Голос его был низким, вкрадчивым, почти ласковым, но нагонял лишь ужас. — Крысы всегда находят путь к больному телу. Это их природа, их проклятие, их дар. Вы пришли лечить? Или смотреть?

— Смотреть, — ответил Фёдор. Он не сел, хотя Мори указал ему на стул изящным жестом.

— Отлично. — Мори кивнул, как будто именно этого ответа и ждал. — Без зрителей искусство не имеет смысла.

И тут Фёдор обратил внимание на ещё одну фигуру. Рядом с Мори, прислонившись к стене, стоял молодой человек.

«Если бы я был писателем, то сказал бы, что в нем прекрасно все! Яркие рыжие волосы, похожие на осенние листья в последний солнечный день, бездонные голубые глаза и его энергетика — ну просто мечта модельных агентств, инфоцыган и тарологов».

— Это моё лучшее произведение, — сказал Мори, проследив взгляд Фёдора. — Чуя Накахара. Вы, вероятно, слышали это имя? Он известен в некоторых кругах. Пока ещё незаконченное, разумеется. Но скоро, очень скоро я его закончу.

Чуя не улыбнулся. Он смотрел на Фёдора с вызовом — но за вызовом, за этой бравадой, за этой картинной позой чувствовалась бездна — холодная бездна, что лишь отталкивает взор, как только попытаешься заглянуть поглубже. Та самая пустота, которую Фёдор уже видел в глазах тех жертв, коих уже не вернуть никогда.

— Я слышал, вы видели нашего пловца, — сказал Мори, делая глоток чая. — Акутагаву. Красиво ушёл. Я даже горжусь им. Знаете, он был так неуверен в себе, когда пришёл. Дрожал, заикался, смотрел в пол. А ушёл с улыбкой. Я дал ему эту улыбку, господин Достоевский. Я.

— Он мёртв, — сказал Фёдор. — Это не достижение, которым стоит гордиться.

— А что такое достижение? — Мори поставил чашку на стол и откинулся в кресле. — Деньги? Их можно украсть, можно выиграть в лотерею, можно получить в наследство от богатого дядюшки, которого вы ненавидели. Слава? Сегодня ты в тренде, завтра тебя забыли. Власть? Сегодня ты король, завтра ты в тюрьме. Всё это можно подделать. Можно купить диплом, можно заказать статью о своих несуществующих заслугах, можно нанять пиарщика, который сделает из вас героя за месяц. Можно симулировать любовь. Можно симулировать веру. Можно симулировать оргазм — это вообще проще всего. Всё, абсолютно всё в этом мире можно подделать, сфальсифицировать, имитировать.

— Резонно, — Фёдор даже не стал с этим спорить.

— Но смерть, господин Достоевский, смерть подделать нельзя. Она либо есть, либо её нет. И когда человек умирает по своей воле — это единственный настоящий, подлинный, не вызывающий сомнений поступок в мире, где всё — симуляции. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Вы даже не верите в то, что говорите, — заметил Фёдор.

Мори замер. На секунду его улыбка дрогнула, но потом стала шире.

— А вы проницательны, господин Достоевский, — Мори взял скальпель и покрутил его в пальцах. — Конечно, я не верю. Смерть — это просто биологический процесс. Прекращение функций. Сердце останавливается, мозг умирает, клетки распадаются. Никакой красоты. Никакой философии. Я был полевым врачом. Я держал в руках кишки умирающего солдата и слушал, как он зовёт маму. И знаете, что я понял? Все они одинаковы. Герои и трусы. Командиры и рядовые. Они умирают одинаково. Кричат. Плачут. Молятся. Надеятся, что это не конец. А потом замолкают. И всё.

— Тогда зачем вы это делаете? — спросил Фёдор. Голос его был ровным, но внутри что-то сжалось.

— Потому что они верят. — Мори кивнул в сторону двери, за которой всё ещё плакали, спорили и читали Достоевского. — Потому что им нужен смысл. Они не могут жить без смысла, понимаете? Они задыхаются, как рыбы на берегу, без этого соломенного, придуманного, лживого — да, лживого, я не боюсь этого слова — смысла. Я даю им смысл. Они дают мне власть. Честная сделка, господин Достоевский. Самая честная сделка в этом мире.

— Вы чудовище.

— Возможно. — Мори откинулся в кресле, и белый халат распахнулся, открывая идеальный тёмный костюм и ещё более идеальный галстук. — Но вы не уходите. Вы слушаете. Вы смотрите. Вы не вызвали полицию. Почему? Потому что вам интересно. Потому что в глубине души вы хотите узнать, чем это кончится. Как в хорошем романе, господин Достоевский. Вы хотите узнать развязку.

Фёдор промолчал. Он не мог спорить, потому что Мори был прав.

«Интересно было не только ему, но и вам, господа, когда вы читаете эти строки, я же прав? »

* * *

В последующие дни Фёдор жил в больнице. Мори выделил ему бывшую палату на втором этаже с железной кроватью, застеленной казённым одеялом, и маленьким окном, выходящим на пустырь. На стене всё ещё висела табличка с именем предыдущего пациента — «Танака Хироси, 1943–2019» — и Фёдор почему-то не стал её снимать.

Он ходил по коридорам, разговаривал с адептами, записывал их истории в свой чёрный блокнот.

Всего их было пятеро — три девушки и два парня — все молодые, красивые, даже не скажешь, что они могут желать смерти. Но как известно, чужие мысли невозможно услышать и понять.

«Они все потерянные, — заметил Фёдор. — Все жаждут, чтобы их заметили».

— До Мори я была никем, — сказала Фёдору самая младшая, Элис, девушка с длинными светлыми волосами и кукольным лицом. Голос её звучал ровно, без интонаций, как у человека, который давно забыл, как и зачем использовать эмоции. — Работала в кафе, спала с кем попало, пила слишком много, думала, что жизнь — это просто ожидание смерти, только смерть медленно, издевательски не приходит. А он сказал мне: «Ты умрёшь не как все. Ты умрёшь красиво». Теперь у меня есть цель. Теперь я знаю, для чего просыпаюсь по утрам.

— Ты просыпаешься, чтобы умереть? — переспросил Фёдор, записывая каждое её слово.

— Я просыпаюсь, чтобы приготовиться умереть, — поправила она с улыбкой. — Это большая разница. Все умирают как попало, наспех, в грязи, в страхе. А я умру красиво. Как искусство. Мори-сан сказал, что моё имя будут помнить через сто лет. Вы думаете, меня бы помнили, если бы я умерла от передоза в дешёвой гостинице? Нет. А так я стану легендой.

Фёдор ничего не ответил, лишь блокнот пополнился новой записью:

«Элис, 19 лет. Уверена, что смерть сделает её бессмертной. Типичный случай подмены понятий».

Самый старший, парень по имени Гоголь, к которому Фёдор неожиданно для себя проявил интерес, говорил иначе — спокойнее, увереннее, как человек, который давно принял решение и уже не сомневается.

— Мори-сан — гений, — сказал он, сидя на подоконнике и глядя на пустырь. — Он дал нам то, чего не дала школа, не дали родители, не дали друзья. Он дал нам смысл. Вы не понимаете, потому что вы не были на нашем месте. Вы не знаете, каково это — просыпаться и не знать, зачем. Мы все хотели умереть. Но он научил нас, что смерть не должна быть поражением. Она может быть победой. Финалом, ради которого стоит жить. Жизнь, куда ж несешься ты? Дай ответ... Не даёт ответа.

— Финалом, ради которого стоит жить, — медленно повторил Фёдор. — Вы слышите себя? Финалом. То есть жизнью вы дорожите только как подготовкой к смерти.

— А чем ещё она может быть? — Гоголь повернул к нему голову. В глазах не было того безумия, которым можно хоть как-то объяснить подобные мысли, нет, была одна странная, пугающая трезвость. — Работой? Семьёй? Детьми? Всё это заканчивается. Всё это гниёт и рассыпается. Смерть — единственное, что не заканчивается. Потому что после неё уже ничего нет. И в этом её величие.

Фёдор даже не пытался спорить с ними, просто записывал факты. Спорить было бесполезнее, чем разговаривать со стеной. Стена хотя бы не кивает и не соглашается, не смотрит на тебя горящими глазами и не говорит: «Вы просто не понимаете». Люди, которые нашли смысл — даже если этот смысл — смерть, даже если этот смысл им продал шарлатан в белом халате, — не отказываются от него по первому требованию. Слишком долго они его искали и слишком дорого заплатили. Нужно что-то большее, чем слова. Нужно показать им, что смысл был фальшивым. Что за ним — одна пустота, такая же, как и без Мори.

Но как показать пустоту тому, кто живёт в пустоте?..

Федор задал себе этот вопрос и не нашёл ответа.

Только Чуя держался в стороне. Он не участвовал в собраниях, которые больше походили на кружок юных алкоголиков, не повторял мантр, не смотрел на Мори с обожанием и даже не реагировал, когда Огай говорил о красивой смерти. Он просто был где-то рядом, словно тень, следующая за хозяином. Иногда Фёдор видел его в коридоре, но чаще Чуя пропадал в кабинете Мори. И только изредка он выбирался на крышу, о которой Фёдор слышал от адептов, но ещё не поднимался.

— Чуя, — один раз Фёдор попытался поговорить с ним один на один просто так, без блокнотов и наблюдений. — Как вы здесь оказались?

— Пришёл, — ответил Чуя, не отвлекаясь от рисовой каши. — Как все.

— Но вы не похожи на остальных. Вы не верите в то, что говорит Мори.

— А вы верите? — усмехнулся Чуя. — Вы верите в то, что пишете в своём блокноте? Что это всё имеет значение? Что ваши записи кого-то спасут?

— Я просто записываю факты.

— Факты?.. Вы записываете то, что хотите видеть. А то, что не хотите, — пропускаете. Как все.

Чуя встал и вышел, не дожидаясь ответа.

В последующие дни Фёдор пробовал ещё несколько раз. В коридоре, в ванной, однажды даже на лестнице, куда они оба вышли покурить. Чуя отвечал односложно: «да», «нет», «отстань», «какая разница». Или не отвечал вовсе, проходил мимо, как сквозь стену. Но в его глазах было что-то, что не давало Фёдору покоя. Что-то знакомое. Что-то такое, что он уже видел... в себе.

И от этого становилось страшно.

Только один раз у Фёдора получилось поговорить с Чуей перед тем, как вернуться в гостиницу. Что удивительно, Накахара сам пришёл к Достоевскому в комнату, явно не в трезвом состоянии.

— Не пытайтесь нас спасать, — буркнул Чуя, решив, что приветствия не нужны. — Мы выбрали свой путь, нас никто не заставлял. Я не верю Мори, но в чем-то он прав: смысл у каждого свой, и многие видят его в смерти, просто до Огая они не могли даже подумать об этом и страдали каждый прожитый день.

— Чуя, к чему ты это говоришь?

— Вы знаете, — продолжил Чуя, оставив вопрос без ответа, — я читал одну книгу. Давно, когда ещё был ребёнком. Там один персонаж сказал фразу, которая застряла у меня в голове. Я тогда не понял, что она значит. А теперь, кажется, начинаю понимать.

— Какую фразу?

— «Я пробовал везде мою меру — и не нашёл границ», — улыбнулся Чуя.

— Что это за книга? — спросил Фёдор, хотя, кажется, уже знал ответ.

— Не помню названия, — сказал Чуя. — Автора помню. Длинная русская фамилия. Он писал о человеке, который сделал что-то ужасное. С маленькой девочкой. И не мог раскаяться, потому что не чувствовал вины. Он хотел страдать, но не мог. Он пошёл к священнику, и священник сказал ему: «Вы не раскаиваетесь, вы просто боитесь скуки». Я тогда подумал: вот это про меня. Только у меня нет никакой девочки. У меня есть только я сам. И я сам — такая же пустота, как и всё остальное.

Чуя замолчал. Фёдор тоже молчал, не зная, что вообще можно сказать в такой ситуации. Ветер свистел между вентиляционными трубами, и этот свист был похож на плач — на плач того самого человека из книги, который сто лет назад стоял на краю своей пустоты и не знал, что делать.

— Завтра «Великий Исход», — вдруг вспомнил Чуя. — Пять человек сгорят в операционной и обретут вечный покой. Приходите. Без зрителей искусство не имеет смысла.

— Я не хочу на это смотреть.

— Конечно, хотите. — усмехнулся Чуя. — Вы же не вызвали полицию, когда тонул тот парень. Вы — зритель, Достоевский. Самый честный зритель из всех, кого я видел. Вы смотрите на смерть и ничего не чувствуете. Как я.

Он развернулся и пошёл к двери. Фёдор снова остался один и долго думал, потом достал блокнот, открыл на чистой странице и долго смотрел на неё. Потом написал одну фразу:

«Он боится не смерти, а бесконечной скуки. Как вечный образ из книг».