Швец
ЛиичкаШов обнаружился на 9-й день путешествия.
Крок шел, как обычно. Утром – завтрак. Пара яиц рибельтанга, два желтых томата и сочная луковица – всё на черную, уже шершавую от принятых завтраков чугунную сковородку, доставшуюся от бабушки. Брать с собой чугунную сковороду в путешествие было верхом идиотизма, – так сказали в деревне.
Но ведь ему недалечко. Всего-то – до края мира.
Да и что, вообще, могут знать они, ни разу за пределы деревни не выходившие? Мужчины, женщины, дети. Старицы, старики. Приверженцы уклада спокойного, сонного.
Нет, уж точно знать о настоящем путешествии они не могли. Видать, свое умозаключение о сковородке совершить смогли только на основании здравого смысла, – выработанное за время жизни простой, незамысловатой и сытной.
Календаря в деревни не вели, так что и знать наш путешественник и бывший житель деревни не знал, сколько мы-они так живем-живут: возле обильной реки, где на нерест собираются жирные тушки калима, серебрятся под вечно-теплым, не-слишком-уж-жарким солнцем… А в не слишком уж густой чаще леса прячутся обезьянки моро, которых можно есть и которых можно разводить, чтобы они приносили спелые фрукты. Овощи и злаки – питательные, водянистые, сладкие, соленые, любые! – давала им странного вида земля: немного глинистая; немного рассыпчатая; немного и плодородная.
Всё было прекрасно и ничуть не больно!
Нет же, понадобилось ему, дурачью, собраться в свое «путешествие». Слово это старейшинами деревни и даже собственной бабкой нашего «путешественника» произносилось с гримасой стойкого отвращения, столь редкого в деревне вообще. К чему испытывать отвращение, если даже овощи и фрукты, порой набранные с запасом, гнили с тонким, удивительным ароматом? Так пахли цветы возле речки – большие кусты с пухлыми соцветиями белого цвета, из которых делали и духи, и масла, и вплетали девушкам в волосы… А из корней тех кустов получалось отличное мыло.
Нет же, понадобилось ему, ему!.. агроному в шестом поколении, мороводу в четвертом, рыбаку в седьмом – отправиться в это свое «путешествие»…
Да, он с детства, конечно, слишком шумный был, слишком, что называется, (ох, слово забытое, и припомнить бы) «любопытным»… Не каждый в почтенном возрасте, как у нашего путешественника, овладевает стольким занятием. Обычно останавливаются на одном...
А виной всему – дед. Чтоб его! Дед! И его дурацкая песенка.
* * *
До края мира ты дойди, –
Увидишь мира край.
Там солнца будет вдвое больше,
Там – ты виден всем ветрам.
Тот край живет за лентой рек,
За тканью всех полей.
Там ты узнаешь, а зачем
Живём мы на земле.
Живём мы на земле…
Маленького Крока будоражила эта песнь, которую дед тихо напевал себе под нос, пока чинил башмаки, подрубал немного дров, чтобы бабка варила супы вкусные, отменные, либо рыбачил у светлой реки. Дед был длинноволосым статным стариком, мускулистым и сильным; сохранил он в преклонном свежесть не только тела, но мысли. Глаза его часто находили линию горизонта и вглядывался дед вдаль. Не в какую-то точку в особенности; а просто – далеко-далеко...
Дед был неизмеримо выше простых деревенских дрязг или радостей; так чувствовал Крок ребенком. При чем выше не в смысле злом, а в отрешенном; дед будто всегда размышлял над чем-то гораздо более важным, чем события вокруг него. Он словно знал что-то, что позволяло ему не обращать внимания на перепалки бабушки Крока с соседкой, на пакости детенышей моро, которых принято было воспитывать розгами, чего дед решительно не любил… Да даже Крок, будучи ребенком робким, но неуклюжим, не мог разозлить деда. Раз он разлил особую краску его, – разлил по всему столу по неосторожности, «любопытству»… Хотел посмотреть, что за диковину изобрел его дед. Ведь в деревне никто ничего не писал, ибо все договоренности можно было скрепить словом и делом, – все свои. А дед выудил из одного цветка особого изумрудного цвета краску, да стал изобретать какие-то закорючки… Краска в деревне прижилась – девушкам нравилось изображать ею зеленые травы да демонов чащи, – а вот странный вытянутый предмет, которым дед орудовал, чтобы нанести на тонкую кору рамона свои значки, – нет.
И тем не менее, Кроку было интересно. Он смотрел в дедовы записи, но не смог ничего в них понять. Шарясь тайком по столу, – мать с отцом не одобряли мечтательностей своего сына, мешавших работе хозяйства, – Крок случайно опрокинул кожаный мешочек, в котором налита краска. Она быстро расползлась по коре и столу, испачкав записи и сделав их непонятными окончательно. Застыв на месте, Крок покрывался холодом от стыда.
Дед как раз зашел в домик, чтобы оставить снасти: время близилось к закату; рыбалка закончилась. Увидев из коридорчика низкой постройки внука, застывшего над столом, старик подошел ближе… Крок посмотрел на деда в надежде на искупление в виде гнева и наказания, но увидел только… рассеянность. Это изумило мальчика. Дед почесал макушку, слегка улыбнулся и потрепал Крока за ухом.
– Ничего, – сказал он. – Приберу. Иди поиграй с Атикой.
Атика была соседской девчонкой. Дед вновь ушел снести снасти, а Крок еще долго стоял, пораженный услышанным и увиденным.
С тех пор загадка особого спокойствия деда овладела его умом. Дед что-то знал. И почему-то – решил Крок – это связано с его песенкой. Больше странностей у деда, кажется, не было.
***
Дед умер спокойно и тихо. Просто в один день исчез. Дома о нем говорить перестали. Крок ничего не спросил ни о том, где деда похоронили; даже не узнал, а умер ли он вообще? Кажется, дед мог просто испариться, как исчезают пузырики ясной реки, если воду где-то закручивает крошка-водоворот от калима, всплывшего на мгновение… Крок был болезненно робок в свои времена созревания. Он не спросил, где дедушка. Ведь у него оставалась песня…
До края мира ты дойди, –
Увидишь мира край.
Там солнца будет вдвое больше,
Там – ты виден всем ветрам.
Тот край живет за лентой рек,
За тканью всех полей.
Там ты узнаешь, а зачем
Живём мы на земле.
Живём мы на земле…
Песня составляла тайну Крока. Теперь, когда дед ушел, эта тайна осталась ему. Ему одному в этом мире. С каждым новым подъемом солнца Крок все больше пропитывался этой истиной, постепенно становясь столь же отрешенным человеком, как дед. Только если тот был словно легок в тайне своей, то Крок тяжело ее нес. Беспокойно.
***
Когда именно Крок решил проверить правдивость двух четверостиший, никто в деревне бы не ответил. «Он с самого детства был странным», – заявила бы Атика. «Крок? Он хороший парнишка, рыбак неплохой. Только слишком уж молчалив, даже для рыбака…» – пожмет плечами Рос, его содружник в профессии.
Бабушка его дряхлая почтенному уже Кроку заявит, что он болван. Весть о его «путешествии» разнесется по поселению быстро; люди осклабятся, развлеченные небывалым событием в сонной, размеренной, простой жизни.
Но Крок решится идти. Детей нет, жены нет; только тайна.
А что? Далеко ли до края мира?
***
После того завтрака на 9-й день он, еще не зная, как близок, вновь задался этим вопросом. И даже попробовал сочинить свою песню.
Далеко ли до мира до края?
Я иду уже горсти мгновений.
А и все же не покидают
Мысли меня, что сумею...
Что именно нужно суметь, – этого Крок сказать точно не мог. Не может же он, в самом деле, дойти до самого края мира. Потому и закончить куплет не решался. Да и навыка не хватало.
В то утро он решил оставить свои попытки на потом. Он спрятал пластинку коры в походную сумку – орудовать деловыми инструментами для письма он научился еще в юности, – туда же и сковородку (и правда тяжелую, осточертела). И продолжил путь.
По его расчетам, осталось недолго. Скоро он упрется в какие-нибудь высокие горы или же быструю да широкую реку. Тогда можно будет сказать в деревне, что был у края мира и – вернулся. Первым. Преодолевать горы-реки нет необходимости... Только посмотреть, что они существуют.
Есть мира край. Наверное, смысл в том, чтоб его найти?
Шов не входил в планы Крока.
***
Шов тянулся от самой земли, от мягкой зеленой травы до белых пушистых облаков на фоне голубоватого неба. Шов был самый обыкновенный: стежок за стежком шли вверх, вверх и вверх… Как будто две гигантские части окружающего пейзажа — небес и деревьев, холмов и долин — сшили воедино.
«Является ли одним куском вещь, составленная из двух? Почему?» — тупо подумал Крок, уставившись в шов. Не совсем доверяя тому, что видит, Крок протянул руку вперед… Поверхность «ткани» в виде устремленной вдаль природы оказалась приятно, успокаивающе шершавой. Как будто теплая стриженая шерсть домашних моро. Крок еще немного пощупал шов. Да, несомненно, — дальше пройти нельзя. Он навалился на воздух вокруг шва всем телом: «ткань» бытия держала его, позволяя Кроку снова и снова проваливаться куда-то, как в большую подушку, никогда не касаясь твердыни земли…
Крок встал и отошел от шва, чтобы рассмотреть его пристальней.
Оказалось, что шов тянулся высоко в небеса настолько далеко, что снизу казался совсем прямой линией. Правда, если приглядеться, заметишь: шов слегка изгибался то тут, то там, давай удостовериться, что это действительно сшитые куски ткани, при чем рукой не самого уверенного мастера: переплетения нитей кое-где было немного неряшливы, кривоваты... Но сами ткани скреплены были добротно.
— Тьфу! Что такое! — в сердцах вскрикнул Крок, не зная, что делать дальше. Не такого конца мира он ожидал.
***
В непонятном настроении Крок провел возле шва еще пару часов.
Возле границы мира дул сильный ветер, который мешал собирать мысли в кучу.
Крок плотнее завернулся в бордовую походную мантию.
Крок втайне грезил вернуться в деревню еще несколько восходов солнца назад…
Он не признавался в этом себе, но он был доволен своим путешествием. Даже не дойдя до края мира, он мог бы рассчитывать на славу бравого путешественника. Конечно, в деревне не сильно восхитились бы его смелостью… Все-таки слишком из ряда вон был поступок его. Но самому себе Крок давно уже все доказал. И хотя пустился он в путь только из-за того, что в дедовой песне пелось о крае мира, он не ожидал и в самом деле к нему прийти.
Ветра дули незнакомые, свежие. Они слегка завывали, подсвистывали. «Интересно», – думал плывущий в пелене мыслей Крок, – «такой сильный ветер… А не приподнимет ли он вдруг ткань?»
Эта мысль пронзила его, заставив затрепетать. В теле мгновенно разлился пожар нахлынувшего страха. Ужас, – вот его первая реакция. Ибо что – там?.. За краем мира.
Крок встал и отошел от шва чуть подальше.
Нижние часть полотна окружающего пейзажа, так обманчиво уходящего вдаль к серо-голубому небу, и правда чуть-чуть трепалась. Пробегающий ветерок словно играл с границей мира.
Его, Крока, мира.
Отчаяние перешло в насмешку. Над собой, над судьбой. Этот надрывный, злой смех вскоре перешел в откровенную злобу в отношении деда – как мог он разбрасываться стишками, такими стишками, когда тут… Злоба быстро потухла: никто не заставлял его слушать деда. Никогда и ничем тот не показал, что хочет посвятить Крока в некие тайны. Все в деревне слышали эту песню. В путь пустился один лишь Крок.
Он встал и прошелся.
Будем рассуждать логически и на основе достоверных источников.
До края мира ты дойди, –
Увидишь мира край.
Край мира – есть, кажется… Дошел. Увидел.
Там солнца будет вдвое больше,
Там – ты виден всем ветрам.
Ветра имеются. Солнца – Крок прищурился: по эту границу, кажется, собирался дождь. Обман? Или эту песню составляли в иной погоде?
Тот край живет за лентой рек,
За тканью всех полей.
Реки Крок проходил в пятый день, – их и правда оказалось много, как ленточек в подвенечном платье деревенских девушек. И поля проходил – восхитился. Живописные.
Там ты узнаешь, а зачем
Живём мы на земле.
Крок мысленно повторил эти строки несколько раз. Повторял немного бездумно, как репетируешь то, что давно уже знаешь; что выучено и вымучено; что не подведет.
Там ты узнаешь, а зачем
Живём мы на земле.
Живем мы на земле…
Крок замер. Он вдруг осознал, что то, что он находится здесь, не случайно. Он сам себя привел. Он здесь, чтобы узнать… Тайну.
То, для чего здесь – все.
Неведомые силы придали ему бодрости. Он развернулся ко шву. Он смотрел в него ясно, без вражды или излишнего дружелюбия. А просто – как в понятную, ценную цель.
Крок сделал вдох, выдохнул и шагнул ко шву. Преодолев короткое расстояние до полотна – наклонился и попробовал приподнять ткань снизу. Ощутил, что у него получается. Тогда он приподнял ткань повыше – и заглянул за нее.
Сумку со скрабом он оставил позади.
***
Взору мужчины-путника открылся неведомый мир.
Два солнца светили ему прямо в лицо. Не обжигали, но было жарко.
И в сердце разливалось тепло от их света.
Вдалеке был слышен птичий звон…
А лицо Крока обдавали несущие неведомые ароматы ветра. Так не пахнут ни белые цветы у реки, ни деревенские фрукты…
Другой мир представал пред глазами отважного путешественника.
И в ту же секунду, как за завесой обнаружил он мир другой, услышал Крок в голове своей строчки:
Далеко ли до мира до края?
Я иду уже горсти мгновений.
А и все же не покидают
Мысли меня, что сумею...
Что сумею, увижу другую
Жизнь, что тоже свободна и зрима.
Повторяется жизнь эта так же,
Как чешуйки на спинке калима...
Как чешуйки на спинке калима...
