Шум моря
Дилюк возвращается из деловой поездки весь простуженный.
Кэйа понимает это даже не по маске, почти закрывающей все лицо, но по лихорадочному блеску глаз, по тому, как Дилюк, не оглядываясь, проходит мимо — с такой прямой спиной, что там не палка уже проглочена, а кочерга. Вокзал гудит, шипит поездами, стучит чемоданами и подошвами сапог. Пиликает рамками. Пахнет хвоей и искусственным снегом — в крытом каменном холле уже украсили к Рождеству высокую, пушистую ель. Но настоящий снег — тоже здесь, будто приехал, влюбившись, вместе с Дилюком: ажурный, крупный, как размокшие в молоке хлопья. И тает на языке — также. Белой мишурой он украсил деревья, дороги и здания, завтра с утра, Кэйа был уверен: во всех сквериках уже будут стоять маленькие весёлые снеговички; укрыл город пеленой тишины и нежным холодком. Хорошо, что он взял с собой два шарфа, да и пальто достал длинное, с меховой подкладкой. Зима в их городе всегда была тёплой, мягкой, но все-таки — зимой.
Дилюк проходит мимо, но останавливается, словно запутавшись в невидимых нитях. Оборачивается — и тело Кэйи действует само: распахивает руки, делает шаг навстречу, обнимает его, тёплого, смиренно-уставшего. Наматывает на шею шарф крупной вязки — свой любимый, купили на ярмарке в том году.
— В следующий раз возьму с собой ватман и напишу «самый красивый человек», — говорит Кэйа и подмигивает девушке, что целеустремлённо шла за Дилюком. Обнимает ещё крепче, целует в пряди у уха. По-собственнически, показывая, что это — мое. Девушка вздрагивает и резко меняет курс, утыкаясь в телефон. То-то же.
— Будешь встречать сам себя? — спрашивает Дилюк, — С этой табличкой.
Комплимент слишком прямой, Дилюк умеет лучше, куда лучше, но даже от этих слов внутри растекается медовая сладость. Но нельзя в ней тонуть: голос у него хриплый, простуженный, а кожа не теплая, а неприятно горячая.
— Как ты умудрился? Поспал под кондиционером?
Дилюк ведёт плечами.
— Не знаю, — каркает угрюмо, и они идут прочь с вокзала. Пытается отстраниться, но Кэйа держит его крепко, ишь чего удумал. В машине сразу же врубает печку и обогрев сидений, плавно выруливает с парковки. Повсюду мигают гирлянды, город превращается в огромное украшение к Рождеству, и мафия Санта Клаусов уже заняла все свободные углы и лавочки. По салону плывут отражения витрин, и Кэйе ужасно хочется взять Дилюка за руку. Увы, дорога слишком скользкая, и приходится сжимать руль, чтобы машину не повело. Ничего, ехать ещё каких-то двадцать минут, а после…
— Не оставайся сегодня у меня, — говорит Дилюк, руша все мечты и планы. И сразу же поясняет: — Не хочу, чтобы ты и твои студенты заразились на кону экзаменов.
— Но…
Но Дилюк глядит на него хмуро и непоколебимо, и спорить с ним, болеющим и уставшим, не стоит. Поругаются ещё — а этого они старались избегать как огня, слишком свежи ещё были годы стылого одиночества, когда вместо того, чтобы услышать родной голос, приходилось вбивать в строчку поиска знакомое имя: и хоть так видеть, что у него все в порядке.
(Потом выяснилось, конечно, что у обоих все было не в порядке, но слишком легко этому поверить, глядя на красивые картинки в соцсетях)
— Ладно-ладно, — принимает поражение Кэйа, — но до квартиры я тебя все равно доведу, чтобы не свалился на чьём-нибудь коврике.
— Хорошо, — медленно, признательно моргает Дилюк. — Спасибо.
Увидев свободное место на торговой аллее, Кэйа паркуется и быстро выскакивает из машины. Покупает в аптеке все, что может сгодиться при простуде: пастилки, сиропы, травяной сбор, витамины, таблетки, также быстро возвращается, кидая Дилюку на колени шуршащий крафтовый пакет. Дилюк болеет редко, поэтому его аптечка скорее всего давно уже истекла по сроку годности. Пусть лечится.
В квартире Дилюк падает на диван, зарывается лицом в подушки. Кэйа же деловито осматривается: все в порядке, тепло ли; и, ведомый интуицией, заглядывает в холодильник. Мышь там, конечно, не повесилась, но уже близка к этому, поэтому он чешет вихрастую гриву, этот огненный лавопад, чувствует поцелуи-ожоги на пальцах, говорит:
— Иди в кровать, я в магазин и обратно. Не могу оставить тебя больным и голодным.
Дилюк протестующе мычит, Кэйа хмыкает и продолжает чесать, проходится ногтями по коже головы: вверх-вниз, плавно, размеренно.
— Ехал бы ты домой.
«Ты мой дом», — хочется сказать, прошептать тихо. Знание это крепло, копилось долгие годы, как вырастают сталактиты в пещере, как капля за каплей вода точит камень, пробивая в нем бреши. Кэйа бы остался здесь навсегда, в этой квартире на окраине Старого города, где в окно заглядывали высокие мудрые ивы, а осины покрывали дороги бархатным золотом. Столько раз он планировал начать этот разговор «а не съехаться ли нам уже, м?» и все время боялся начать. Разломы их близости зарастали слишком медленно, они все ещё стояли по разным краям пропасти и не все слова долетали верно. Вдруг он слишком спешит, вдруг ещё слишком рано, вдруг — Дилюк вовсе этого не хочет.
Слишком долго они жили по одиночке. Язык их любви — сплошь тонкий лёд, по которому страшно идти одному.
— Не уеду, пока не сготовлю тебе чего-нибудь. Ты у меня не цветочек, водой сыт не будешь. А вот бульоном…
— Доставка же есть.
— Есть, конечно, кто спорит, но есть ли там мой фирменный куриный суп с секретным ингредиентом?
Дилюк даже отлип от подушек.
— Ты просто взял рецепт Аделинды и покрошил туда зелёного лука. Не бог весть какое тайное знание.
— Молчи уж. Ты не додумался и до этого!
— Зачем? Если есть ты.
Дилюк смотрит на него: в усталой нежности взгляда хочется раствориться, хочется лечь рядом и действительно заказать доставку, и не отпускать его вот такого, никогда-никогда. Кэйа вздыхает:
— Отдыхай. Скоро вернусь.
Уходя, Кэйа не смог побороть желания — и вместо своего пальто натянул чужое: то ещё хранило торфяно-ирисовый запах Дилюка. Он не менял парфюм уже лет пять, и для Кэйи это было как ещё одно возвращение домой. Всегда удивлялся, насколько сентиментальным становился, но ничего не мог (не хотел) с этим поделать.
Снег ложился на тротуар, заметал следы поздних пешеходов. Медленно по городу плыла красавица-ночь в серебряной шубке, стучала каблуками по замерзшим, тронутым кружевным льдом лужам. Дома, строгие и сонные, уже погасили свои огни, но фонари, вечные работяги, все ещё светили, разливали апельсиново-летний свет по улицам. Кэйа наискосок прошёл по скверу, нырнул в арку, вышел на ещё оживлённую даже в такой час дорогу, завернул в следующий тупичок, где весной тебя сбивала с ног симфония цветущих лип и сирени.
В магазинчике никого не было, только знакомая продавщица, услышав звяканье наддверного колокольчика, подняла взгляд от книги, сощурилась. Признав Кэйю, одного из ее любимых покупателей, помахала рукой.
Повезло: в отделе зелени он нашел свежий пучок лука, ухватил лоточек яиц, уже нарезанную кубиками курицу и яичную лапшу. Не удержался: в руку сама собой ткнулась баночка облепихового варенья, лимоны и имбирь. Туда же он добавил кофе, сливки, замороженные овощи, хлеб и ветчину — чтобы завтра Дилюк смог организовать себе быстрый перекус. Сгрузил все на кассу и, как обычно, последней выложил шоколадку с миндалем и воздушными хлопьями.
Продавщица — Элли, невысокая, молодая, ёжик синих волос, шерстяной безразмерный свитер с приколотыми бубенчиками — осмотрела его покупки, пробила, сложила в пакет и спросила понимающе:
— Что, заболел?
Кэйа кивнул и поделился, как бы секретничая:
— Вернулся вот вообще никакой. Командировки — зло.
— Согласна, — сказала Элли, раскрывая шоколадку и протягивая ему половину: — подожди немного, добавлю кое-чего от себя.
Быстро вернулась и показала свой улов: по банке консервированных персиков и мандаринов.
— Вкусные, легкие и сытные, — объяснила она. — То, что нужно при болезни. А сироп какой — м-м-м! Пусть выздоравливает побыстрее!
Кэйа потянулся за картой, но она помотала головой, погрозила пальцем:
— Подарок от меня, даже не думай платить!
Спорить с ней было бесполезно. Несмотря на беззащитный вид, Элли умела стоять на своём. И любила Дилюка — сильно, крепко, как можно любить старшего брата, неродного по крови, но самого-самого лучшего. Однажды тот зашёл в магазин в самый неподходящий момент, когда ее бывший парень как раз решил громить витрины, вытолкнул беднягу за дверь одной левой, собрал рассыпанную мелочевку, протянул заплаканной и испуганной Элли платок. А потом до закрытия сидел рядом, ничего не говоря, только слушая, вызвал такси и дал свой номер, взяв обещание звонить, если такое случится вновь. После этого она сама стала оберегать его — как могла. Заказывала любимые марки продуктов, оставляла последние пачки избранных им макарон… На Кэйю, в первые его появления вместе с Дилюком, смотрела настороженно, почти дико, чуть ли не цедила каждую фразу. Стоило ему однажды зайти одному, так Элли накинулась на него разъяренной фурией, Кэйа даже восхитился ее отваге. Впрочем, злость быстро стухла, и Элли только взволнованно спросила:
— Он вас очень любит. А вы его?
Что ему было ответить? Тогда, в их новые-непервые встречи, когда все внутри кололо от страха сделать что-то не так, сказать что-то не то; когда счастья стало разом так много, что оно переполняло его до краев, и Кэйа ходил осторожно, стараясь не расплескать и капельки — такой он был жадный. Она увидела это — во взгляде, и потупилась.
— Извините. Не мое дело…
— Ничего, — сказал он миролюбиво. — Я рад, что у него такие друзья.
— Мы не!.. — Элли залилась краской, но было видно, как порадовало ее такое определение их отношений. Стушилась ещё больше, буркнула: — Вы тоже ничего.
С тех пор прошло много месяцев, а следующим летом эта девушка, которая всегда считала, что учеба, а тем более литература, не для неё, собиралась сдавать экзамены и поступать к нему в академию. Как интересна бывает жизнь. Лишь бы не заносило на поворотах.
Кэйа доел шоколадку, подмигнул, получив такое же озорное подмигивание в ответ.
— Если вдруг увидишь его завтра, то гони в кровать половыми тряпками, я разрешаю.
— Лучше забери у него ключи, — подсказала Элли.
Они оба знали, что Дилюк — тот самый человек, что и с температурой возжелает работать.
В квартире произошли некоторые изменения: Кэйа вспомнил игру про поиск аномалий и хмыкнул. Тихо фырчала стиральная машинка, сумка оказалась разобрана и закинута на верхотуру шкафа, из спальни Дилюк принёс своё объемное, воздушное одеяло и укрылся им как облачком, только голые пятки торчали, которые нельзя было не защекотать.
— Вернулся?
— Тебе привет от Элли, — сказал Кэйа, нагнулся, потрогал лоб. — Как ты? Знобит?
— Голова гудит, — признался Дилюк и котом потерся о холодную ладонь. Кэйа подумал, что, может быть, он забудет о их разговоре в машине, но… — Поезжай домой, я сам все сделаю, как станет чуть получше.
Кэйа даже спорить не стал, прижал пакет с покупками к себе и гордо прошёл на кухню. Ишь чего захотел.
…Оставил бульон настаиваться на плите и вернулся. Дилюк задремал: брови сошлись на переносице, обозначив хмурые морщинки, неприятный румянец медленно исчезал с лица. Правильно говорили, сон — лучшее лекарство. Лежал на на боку, и одна рука выпросталась из одеяла. Кэйа не смог удержаться, сел на пол, вложил в нее — так открыто протянутую — свою ладонь и переплел пальцы, тихо млея от нежности и любви. Лицо Дилюка разгладилось, и в какой раз за этот вечер нестерпимо захотелось его поцеловать.
Но он лишь дождался, пока тренькнет стиральная машинка, развесил одежду, написал несколько милых записочек («съешь меня!», «выпей, не горько», «кушай персики от Элли»), собрался и уже вертел в руках связку ключей, когда заметил маленькую коробку на тумбе в коридоре, лаконично подписанную синим маркером — «для К. Открой дома. Целую»
Прижал ее к себе, как огромную драгоценность, потоптался на месте — не хотел он уходить вот так. Все в нем противилось этой мысли. В итоге вернулся, клюнул Дилюка в макушку и выбежал за дверь, пока ещё на это остались хоть какие-то силы.
…До дома он ее, конечно, не довез. Раскрыл прямо в машине, стараясь не помять картонную упаковку. Это оказалась блутуз-колонка, стилизованная под старомодный патефон. Корпус и крышка из орешника с красивым, ветвящимся будто бы узором, сама пластинка — стеклянно-прохладная и приятная на ощупь. Инструкции не было, но Кэйа быстро разобрался сам: пощупал-повертел каждую кнопочку и колесико, сдвинул иголку — и колонка ожила, зажглась синим светом, бросая на верх салона водные блики. Зашумела спокойным голосом моря, его волнами, накатывающими на песок.
«Ага, — подумал Кэйа, — значит первым режим — это белый шум. Неплохо»
Повертел дальше: на блутуз, карту и флешку. Удивился такому подарку от Дилюка. И в то же время — нет. Вспомнил, что однажды, между делом, признался, что шум моря всегда его убаюкивал. В юности они часто выезжали на побережье, тратя на это все свои недолгие каникулы и сбережения. Выбирали коттедж на первой линии, и ночью, нежась в руках Дилюка, Кэйа слушал его дыхание, и безбрежный океан — тоже его слушал. И набегал на берег, подчиняясь ритму спящего сердца, шипел. Шептал.
Кэйа любил море. И любил Дилюка. Когда именно они слились в его мыслях воедино — так и не разберёшь. Может, именно поэтому один он так и не выбрался на побережье: боялся услышать его голос, обернуться и не найти никого за спиной.
Дома он поставил колонку на прикроватную тумбу, включил и упал в постель, зарываясь в подушки. Если постараться, то в них ещё можно было уловить чужой, но такой нужный запах.
Море шумело.
Выздоравливай поскорее, подумал он напоследок, понаблюдал, как на пол подают тени снежинок, и уснул.
Приезжать к себе Дилюк запретил. Хриплым, словно помехи от плохой связи, голосом, рассказал, что накрыло его мощно: то ли простуда попалась забористая, то ли все-таки настиг грипп. Ломало кости, болела голова, а на столе он уже мог построить вавилонскую башню из салфеток. Жаловался, что ничего не может делать, только лежать и спать. А конец года, самое горячее время, закрытие отчётностей и бесконечные планерки. Пробовал подключиться по зуму, но секретарь, услышав его скрежетание и узрев утомлённый вид зомби, перенесла все совещания на две недели вперёд и выписала больничный. Кэйа поставил себе крестик: надо обязательно купить ей цветы и коробку любимых конфет: спорить с Дилюком мог не каждый, а одерживать победу — и того меньше.
Сам он сдаваться не собирался. Дилюк — тоже. Все их разговоры сводились к одному: давай я приеду — нет; все равно приеду, ключи у меня есть — сменю замок; через окно влезу — Кэйа!
А что «Кэйа»? Он вообще-то переживал!
— Я не хочу, чтобы ты заразился! — в сотый раз повторял Дилюк.
— Если в первый день ничего не подхватил, то сейчас и подавно! — парировал в сто первый Кэйа.
Потом они молчали, сердито сопя в трубку. Первым обычно отмирал он сам, потому что боялся, что Дилюк там уснёт. Включал колонку, ставил музыку — песни, которые уже стали их песнями. Подпевал, мурлыкая, зная, как Дилюк любит слышать его голос. А в конце, перед тем как пора было расходиться спать, крутил колесико — и шум моря обволакивал их квартиры, соединял невидимой нитью.
— Тебе понравилось? — спросил как-то Дилюк. — Знаю глупо, но…
— Очень, — честно отвечал Кэйа. — Только под неё теперь и засыпаю. Белый шум — чудо из чудес.
Дилюк хмыкал, стараясь не закашляться.
—…я рад. Обязательно съездим на побережье весной.
— Обязательно, — эхом отвечал Кэйа.
И заканчивал уже про себя: но перед этим обязательно съедемся. К черту эту жизнь на две квартиры.
В какой-то день он берет колонку в академию. Почему нет? Коллеги ахают от ее красоты, гладят по деревянным бокам, расточают восторги.
— Врубай! — просят почти хором.
Рокот волн затапливает кабинет, они уже не в нем, а где-то там, далеко, на зимнем, пустынном пляже, где есть только небо, мокрый песок и безбрежное, не имеющее ни конца, ни края море. Слушают, прикрыв глаза — посторонние звуки, гомон студентов, гудки машин исчезают, остаётся только оно — вечное и прекрасное.
— Поразительно, — говорит Лиза, отмерев. — Как тебе удалось записать настолько чистый звук? Когда это ты скатался на море и ничего нам не сказал?
Кэйа смаргивает невидимые солёные капли.
— О чем ты? Это же просто белый шум.
— Неа! Ты нас не проведёшь! — горячо возражает Эмбер и проворно печатает что-то в планшете, суёт ему, мол, гляди: — У этой колонки нет режима белого шума! Зато есть функция диктофона — и это она и есть! Признайся, в тайне выбрался на море, записал, а теперь хвалишься, мистер великий обманщик.
— Ха-ха, — говорит Кэйа, — подловила.
Да только обманщиком здесь был вовсе не он. Приходится выдумать себе дела: «кажется, я забыл выключить утюг…» — «у тебя есть утюг?!» и скрыться. Выбежать из академии и подставить пылающее лицо белому пуху. Рассмеяться — вслух. Взять такси.
…Язык любви Дилюка сложен и многогранен. Это тебе не обёртки от жвачек «Love is», нет, Кэйа, никогда не имевший тяги к филологии, распутывал узелки и связи, вчитывался в энантиосемию его действий, впитывал каждое губкой, записывал на подкорку, как старательный школьник. Иногда жалел, что переводчика с этого языка ещё не придумали. Или хотя бы толкового словаря. А потом сам же злился на себя за такие мысли, купаясь в щелочной ревности. Нет, спасибо, он разберётся сам, не нужны ему никакие помощники. Это было только его — и никто другой не смел даже прикоснуться.
Наверное, то же самое стоило было сказать и о нем. Может, Дилюк тоже подчас хотел иметь при себе карманный переводчик. Кто знает.
Они узнавали друг друга заново, блуждали в потемках, но… Почему-то было так важно: постичь, разгадать это самому, без посторонней помощи.
Я люблю тебя — в перекрестье взглядов, рук, тел; в шепоте и тишине; в бликах солнца на коже; в двух кружках — I love you/l love you more; во встречах после работы и долгих прогулках по сонному туманному парку; в лучистых глазах Элли, когда она смотрит, как они складывают покупки в пакет, соприкасаясь ладонями; в объятиях, когда кажется, что нельзя их прервать, иначе разлетишься в ту же секунду на куски.
Я люблю тебя — и сидеть около тебя, слушать дыхание, гладить по горячему лбу. Варить куриный суп, открывать банки персиков.
Я люблю тебя — приехать на побережье, держать в руках колонку, не дышать, не двигаться даже, чтобы на записи не осталось тебя самого, а только море, зимнее, серо-нежное, только его вдохи и шорох, потому что твой любимый человек однажды признался, что любит этот звук — и ты хотел привезти его с собой, отдать ему, вложить в руки ещё и это, ведь сердце твое давно уже в них.
Я люблю тебя — давать возможность уйти, закрыть дверь, вернуться в свою жизнь и квартиру, я люблю тебя — всегда возвращаться.
Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя
— Я люблю тебя, — говорит Кэйа, когда Дилюк распахивает перед ним дверь, одетый в его растянутую футболку. — Но сейчас я очень зол. Кто ездит к морю зимой, дурак? Немудрено, что заболел.
Море, которое записал для него Дилюк, шумит и словно смеётся.
Дилюк же отводит глаза, ну точь-в-точь нашкодивший кот, принёсший в постель ещё живую мышь.
— Это неважно. Я просто хотел сделать тебе приятное, а у всех остальных был дрянной звук.
Голос у него все ещё хриплый, но не такой больной, и выглядит он лучше. Да даже если бы и нет — подумаешь. Кэйа обнимает его, летне-тёплого, целует, чувствуя на губах сладость персика.
— Я остаюсь, — говорит, прижимаясь крепче: сколько они не виделись — неделю? А кажется — вечность.
— Хорошо.
— Ты не понял. Навсегда остаюсь. Сегодня же начну перевозить вещи. Больше никаких сумасбродных поездок в одиночку. Только со мной. И болеть вместе будем. И кровать у тебя мягче, и Элли не простит, если я увезу тебя к себе. Все.
Дилюк смотрит на него мучительно-нежно. За окном — зима и близкое Рождество, и падает снег, но внутри Кэйи все тает, стучит весёлой капелью по весне, озаряется слепым, солнечно-ярким летним дождем.
— Хорошо, — повторяет Дилюк, и целует его сам — медленно, прикусывая губы, гладя по щекам. Целует так долго, что море продолжает шуметь десятки, тысячи секунд, так долго Кэйа его ещё не слушал, всегда переводил на репит, так долго, что наконец-то он слышит конец записи.
— Я люблю тебя, — говорит Дилюк там и здесь.
Разлом сшивается по краям, земля под ногами гудит, а их языки любви, запутанные, сложные, совсем друг на друга непохожие с виду, оказываются половинками одного целого.