Шуаны

Густая шапка леса, заботливо укрытая тонким слоем снега, пиками упиралась в медленно плывущие тучи. Ни звезда, ни месяц не бросали луч света в темную ночь.

Мрак раскинулся над необъятным полем. В таком неприглядном мареве любой шорох внушал ужас, особенно если за ним следовало затишье. Эта ночь была богата на звуки: пересекая живописные луга и пастбища, текла река, шепотом вещая ночи свои сказки. Два ее берега сильно отличались друг от друга. Левый, где развернулось поле, – как на ладони, ровный и правильный, испещренный бороздами, усыпанный белоснежной пылью. Правый же берег охватывал черный лес; он вырастал на горизонте плотной стеной, не пропускающей ни единого взгляда внутрь себя. Вдоль леса бежала дорога, по краям которой высились откосы, поросшие диким дроком. Лес, подобно средневековому замку, имел окружную стену. В этом краю каждый куст дышал воинственностью. Если левый берег производил впечатление честного человека с открытым взором, то правый походил на разбойника, чьи внимательные глаза прятались в тени, а рука, сжимая карабин, – за бортом куртки.

Темно-зеленые ветви утесника мелко вздрогнули, и скоро в лесу зашумела сова. Можно и не считать эти события значительными, однако ветер стих и не мог встревожить ни хвоинки, а к крику совы примешивался треск сучьев.

На самом деле сей голос принадлежал не птице, но человеку. Плечи его укрывала темная козья шкура, позволявшая ему слиться со мраком, на голове он носил войлочную широкополую шляпу, приминавшую длинные волосы. Несмотря на мороз и грубую землю, ноги его были босы, так что его поступь растворялась в тишине. Если бы кто-то и услышал этого человека, приписал бы эти шорохи заблудившейся кошке, не более.

Неподалеку, меж деревьев, забрезжила искра; человек ускорился, ловко огибая станы клёнов и дубов. Лес постепенно начал редеть, расступаясь, и вскоре человек перешагнул через последний куст, оказавшись на опушке. Со всех сторон ее надёжно окружали заросли.

В центре опушки тлел костер, отдавая небу тонкий дым; алым цветом теплились обугленные щепки и обдавали жаром рядом сидящих людей. Пока одни грели руки у костра, другие невозмутимо ели гречневые лепешки, не переговариваясь и не глядя ни на кого. Третьи члены этого отряда – будет правильно назвать их так – рассеялись по границе своего укрытия, пристально следя за каждой веткой.

Когда на опушку ступил вышеописанный человек, все разом обратились на него и словно оживились, если к их каменным лицам дозволено употребить это слово. Теперь, стоя среди отряда, к коему он явно принадлежал, этот человек не выглядел особенно. Здесь все имели почти одинаковый вид: народ этот носил козьи шкуры или куртки до бедер, штаны из грубого сукна и деревянные сабо; на некоторых были шерстяные колпаки, на других широкие шляпы, а кто-то объединял все и сразу. К куртке, на уровне груди, у них было приколото изображение сердца с крестом.

Из непроглядной тени вышел высокий старик; в руках он держал увесистую дубинку, на которую опирался при ходьбе, хотя при его силе это казалось излишним. Он приблизился к прибывшему человеку, созывая весь отряд. Тут завязался разговор, что остался бы непонятым для случайного слушателя, ведь говорили здесь на галло.

– Что ты скажешь, Иди-по-следу? – нетерпеливо обратился старик к пришедшему.

– Со всех сторон тихо и смирно, – доложил молодой разведчик в темной шкуре. – Последнюю полубригаду синих, которую видели в окрестностях, атаковал отряд с Пой-громко. Убиты тридцать три синих, раненых больше. Со стороны шуанов потери малы – четыре человека.

– Куда направилась та полубригада? – допрашивал старик.

– В Буэ.

– Откуда?

– Из Савне, – рапортовал Иди-по-следу.

– Что известно насчёт колонн?

– Филин передает, что видели их ровно день назад. Они идут в Жесте.

Старик задумчиво кивнул, и лицо его приняло бо́льшую строгость.

– Значит, мы не ошиблись. Иди-по-следу, слушай внимательно: Сойка, Лиловый Цвет и Смотри-в-оба уже заняли позиции вокруг деревни, что стоит на пути синих…

– Они будут там через полчаса, – невозмутимо согласился с ним разведчик.

– …Для сообщения между позициями расставлены часовые, – продолжал старик. – Как только синие зайдут в деревню, они будут окружены со всех сторон.

– Вы предупредили жителей?

– Все вооружены.

– Прекрасно, – подытожил Иди-по-следу. – Что делать мне?

– Пока у тебя есть время – отдыхай, ешь и молись. Через четверть часа выходи к южной части леса. Люди Сойки дадут тебе сигнал. Когда услышишь крик совы…

Иди-по-следу поднял ладонь с оскорбленным видом.

– Я все это знаю, Белое Сердце, меня не нужно учить.

– Тогда ты свободен.

Молодой разведчик прошел к костру и сел на сырую землю, сложив ноги. Рядом он положил небольшую сумку, которую до этого нес на плече, и достал оттуда пару лепёшек. Горстью снега он засыпал красные щепки, и единственный источник света погас. Никто не сказал ни слова; если Иди-по-следу делал неслыханную вещь, значит, так и должно быть. В данном случае он счёл костер опасной роскошью, способной привлечь нежелательное внимание.

Едва эти мысли успели пронестись в его сознании, как шелохнулись кусты, пропуская на опушку нового гостя. Взгляды, устремлённые на него, кардинально отличались от тех, с какими раньше встретили Иди-по-следу. Напряжение мгновенно почувствовалось в воздухе.

Пришедший путник, насколько тьма позволяла разглядеть его внешность, не казался ни старым, ни молодым. На его широких плечах покоилась матросская куртка, под ней виднелась серозная рубаха; единственная схожесть – шляпа, отдаленно напоминающая те, что носили в отряде. У путника не имелось кокарды или чего-либо, что могло указать на его политические воззрения, членам отряда это добавляло опасений.

К слову, путник не выглядел воинственным. Он достаточно просто, даже с некоторой виной, обвел сей лагерь взглядом и первым молвил по-французски:

– Доброго вечера. Господа, могу ли я погреться у вашего костра?

Обращение «господа» оживило собравшихся; некоторые переглянулись и кивнули, отвечая на свои собственные мысли. Навстречу сделал шаг старик, ранее названный Белым Сердцем, и обратился к гостю на галло. Однако, качнув головой, путник пробормотал:

– Не понимаю.

– Кто ты такой? – уже по-французски, но с не меньшей суровостью, повторил фразу Белое Сердце.

Сей лёгкий вопрос заставил путника напрячься.

– Крестьянин, – ответил он, внимательно глядя на старика.

– Куда ты идёшь, крестьянин? – не ослаблял хватку Белое Сердце.

Допрос явно не нравился путнику; даже во тьме было видно, как сверкнули его глаза.

– Я не хочу вам этого говорить, – в конце концов твердо сказал он. – Я иду издалека и хотел бы погреться. У вас есть огонь. Я увидел его, когда шел по лесу. Можно я останусь ненадолго и потом уйду своей дорогой?

Старик обернулся к отряду, но не встретил там совета.

Отложив ужин, к путнику едва ли не в плотную подошёл Иди-по-следу. В его черных глазах, от природы прищуренных, ночь мешалась с подозрениями.

– За кого? – кратко бросил он.

Слетевшие слова поставили путника в тупик, и он отступил от угрожающего на вид молодого человека.

– За кого ты? – упорно повторил Иди-по-следу с лёгким акцентом.

– Я не понимаю вас, – честно признался путник. – За кого я должен быть?

– Так не пойдет, – грубо бросил молодой разведчик. – Зачем ты здесь?

Нахмурившись, путник повторил свои прошлые слова:

– Я не хочу отвечать на ваши расспросы. Я лишь просил место у костра, неужели это много?

Одарив его до костей пронизывающим взглядом, Иди-по-следу положил крепкую руку ему на плечо и обернулся к Белому Сердцу.

– Он может быть подослан синими, – отчеканил он на родном наречии. – Но пока непонятно. Его нужно…

Разведчик не успел договорить: путник оттолкнул его, что есть силы, и рванул обратно в лес.

– Схватить его! – скомандовал Иди-по-следу, и весь отряд высыпался с опушки.

Путника поймали и вернули на место в течение считанных секунд. Его повалили на землю и приставили к горлу нож.

– Поднять, – отдал приказ Иди-по-следу.

Оторванный от земли, весь в пыли, удерживаемый тремя людьми, пленник уставился на молодого разведчика непонимающим и загнанным взором.

– Пока привяжите его к дереву. Когда вернёмся, расспросим его получше. Так и будет упрямиться – убьем.

Приказ выполнили, и уже скоро путник стоял, крепко привязанный к дубу, внимательно наблюдая за происходящим.

– Иди-по-следу! – вдруг подал голос Белое Сердце. – Пора идти.

Кивнув, молодой человек мигом нырнул в лес.

Настроение в лагере переменилось: люди принялись усердно приводить в порядок свое оружие, будто дали обратный отсчёт. Тихо лязгали ножи, пики, щелкали ружья, и ни единого человеческого звука.

Совершенно не понимая, что происходит, пленник всматривался в снующие в тишине силуэты. Ему хотелось бы задать вопрос, однако голос разума подсказывал, что лучше помалкивать.

Когда с приготовлениями было покончено, из отряда вышел человек в шерстяном колпаке и приблизился к связанному путнику.

– Ну, будешь молчать? Говори, кто тебя подослал! – он стукнул кулаком по дереву.

– Господин, – сдержанно произнес пленник, хотя в голосе его уже слышались ноты закипающего гнева. – Я шел домой. Никто меня не подсылал.

– Откуда ты шел домой, а? – недоверчиво усмехнулся тот.

Тяжело вздохнув, пленник плотно сомкнул губы.

– Знаешь, как мы заставляем молчунов заговорить? – продолжан шуан. – Мы поджариваем им ноги. Ты, кстати, огонька просил. Всё ещё хочешь согреться?

Глаза путника на миг остекленели, словно он увидел призрака или, что вероятнее, перед ними предстало больное воспоминание, слишком сильно похожее на происходящее. Он зверем обернулся к шуану, не в силах вымолвить звука.

В их диалог вмешался старик.

– Не горячись, – приказал он своему товарищу. – Иди-по-следу велел разобраться с ним позже, мы так и поступим. Сейчас важно хранить силы.

– Однако же он усердно величает нас «господа». Странный тип.

Они отошли на середину опушки, где местный священник собрал вокруг себя весь лагерь. Коленопреклоненные, они внимали ему с упоением. В конце этой не лишённой странности службы священник перекрестил свою паству и изрёк:

– За каждого убитого синего очищаетесь вы от греха.

Вдруг раздался совиный крик с примесью человеческого голоса. Таким же криком ответил Белове Сердце, и отряд не сговариваясь кинулся в лес. Секунда – и на опушке остался лишь пленник.

Потрясенный, первое время он прислушивался, ожидая прихода своих пленителей, но они не собирались возвращаться так скоро. Когда стало ясно, что никто не явится, он не без труда опустил перетянутую веревкой руку в карман и достал монету. Большим и указательным пальцеми он отвинтил верхнюю часть монеты, и в нижней блеснуло лезвие. Такие приспособления часто изготавливались заключёнными на каторге.

Перерубить столь толстую верёвку, какой его связали, пленнику стоило огромного труда: он извивался, как поджареный уж, на лбу его выступил пот, виски пульсировали. Он старался работать быстрее, ведь шуаны могли вернуться с минуты на минуту. Однако, когда веревка мертвой змеёй упала к его ногам, небо подернулось рассветными красками, а отряд все не приходил.

До смерти уставший, пленник сложил свою монету в карман, огляделся и продолжил путь.

На юге лес постепенно редел, пока не влился в пахоты и луга. Первые лучи солнца играли на горках подтаявшего снега, сквозь который местами пробивалась свежая трава. Над головой путника с весёлым гомоном проносились птицы, где-то начал свою песню жаворонок.

Места эти были холмистые, и земля под ногами скитальца ушла резко вниз, открыв ему пустошь с неприметными домиками. При первом взгляде они не вызывали никаких чувств; только присмотревшись получше, путник различил, что большая часть этих жилищ сожжена или разрушена, меж ними бездвижео покоятся тела… Они устилали собой дорогу, пахоты, проулки.

Путник созерцал это кровавое месиво в разгаре рассвета и не дышал. Он перестал чувствовать сердце, и поднес руку к груди, чтоб убедиться в его наличии. Оно теперь стучало гулко, словно некто бил в барабан, и голова его наполнилась звоном.

Сам не свой, путник спустился с холма и на неверных ногах приблизился к селению. Чётче он рассмотрел стены, испещренные пулями, обугленные крыши и разбитые окна, в которых ещё проглядывали обрывки прошлой жизни: домашняя утварь, стол, шкаф, детская кровать – всему этому ночью суждено было застыть навек.

Переступая через нескончаемые бескровные руки, ноги, головы, скиталец ощущал себя единственным живым в этом мире. Он испуганно озирался, скорее готовый поверить, что эта массовая смерть – плод его фантазии, нежели действительность. Тем не менее, это происходило не во сне, и земля, впитавшая кровь, и багровые стены убитых домов, и дороги мертвецов, – все было материальным.

Он сделал ещё шаг, и его взбудораженные глаза зацепились за нечто знакомое. Прямо перед путником распластался тот самый молодой разведчик Иди-по-следу; примятая шляпа валялась рядом, волосы взмокли от крови, а губы побелели. Голова его, ранее лежавшая на горсти снега, сейчас покоилась в лужице. На козьей шкуре темнели пятна от крови; бледная ладонь, поникшая на груди, все ещё сжимала нож.

Как заворожённый, путник не мог оторвать внимания от своего пленителя; в душе его теснились ужас и недоумение. В утреннем свете разведчик казался очень молодым, смерть же добавила в его черты спокойствие; он более не выглядел дикарём, каким представлялся в темном лесу, превратившись в обыкновенного юношу.

Собираясь оставить его, странник было двинулся дальше, однако заметил, что по лужице рассеивается рябь. Тонкий слой талой воды волновался от едва заметного дыхания.

Разведчик был жив.

Подрагивающими руками путник откинул полы его козьей куртки и не нашел ран; значит, кровь принадлежала кому-то другому. Тогда он осмотрел голову разведчика. Длинная, но не глубокая рана пересекала его затылок.

Путник оторвал длинный лоскут от своей рубахи и как смог перемотал голову раненого юноши. Затем, приподняв его за руки, взвалил себе на спину и побрел прочь.

Он позабыл, когда в последний раз ел; позабыл, когда спокойно спал всю ночь, без страха и опасения; позабыл, что такое отдых. Единственное, о чем он попросил впервые за свой долгий путь, – тепло; и ему так грубо отказали, возможно, даже намеревались убить. Но он принял это, смиренно опустив голову. Кем был этот мрачный человек? Его глаза были полны печальных дум, и когда казалось, что вот-вот прольётся слеза, он отводил потухающий взор, и лицо его тускнело. Неужели он не чувствовал обиды и злобы к своему пленителю? Его не связывало ничего: свободное поле, рядом река, вокруг – ни души. Не составило бы труда отомстить и сбросить свою ношу в воду. Однако, заглянув во тьму его души, распутав ворох переживаний, никто бы не отыскал там ненависти, но нашел бы жалость и сострадание.

К обеду путник набрел на одинокий дом. В сей местности деревень было мало; крестьянские жилища, будто разбросанные без порядка, находились на хорошем расстоянии друг от друга.

Выбирать не приходилось. Он надвинул шляпу на глаза и постучал.

В окно с подозрением выглянул хозяин и нехотя приоткрыл дверь.

– Чего тебе? – бросил он.

– Добрый день, месье, – устало сказал путник. – Мне ничего не нужно. Нужда человека, которого я несу, больше. Позвольте мне оставить его у вас.

Хозяин оторопело поднял брови, не отвечая.

– Месье, он может умереть, – угрожающе проговорил путник, ещё сильнее напрягая своего собеседника.

Сочтя открывшуюся дверь за позволение войти, он шагнул в дом и положил молодого разведчика на кровать.

– Бог ты мой, да это шуан! – воскликнул хозяин, увидев, кого к нему подселили.

– Кем бы он ни был, – выпрямляясь, мрачно молвил путник. – Дайте ему уход.

Хозяин, полностью пораженный случившимся, внезапно вздохнул, приглядевшись к своему незваному гостю:

– Ты мне кое-кого напоминаешь… Скажи-ка, ты бывал в Бресте?

Путник отвёл взор и твердо заявил:

– Нет.

– Ясно, – прищурившись, протянул хозяин. – С брестской каторги недавно сбежал кой-кто, ты слыхал?

– Я далек от таких новостей.

– Говорят, недавно этого каторжника видели в Ренне. Если б я не знал, я б подумал, что он – это ты. Так ты не слышал, а?

– Нет, – хмуро повторил путник, направляясь к выходу.

– Ладно, – пожал плечами хозяин и ещё раз хорошенько изучил гостя.

Уже на улице странник настоятельно повторил:

– Вылечите этого человека. Его друзья им дорожат, – и быстрым шагом продолжил путь.

К вечеру он вышел на тропинку, она довела его до перекрестка, где высился каменный столб. На нем, точно листья на дереве, шелестели афиши.

«Французская республика, единая и неделимая!» – вычитал путник на одной и обратился к другой: – «…подписано: командир батальона…»

Так, беспомощно переводя взгляд, он добрался до листа, где значилось:

«Вечером 13 января 1794 года с каторги Бреста сбежал заключённый 3127, по имени Шарль Мулен. Приметы: клеймо…»

Не дочитав, путник сорвал лист и искромсал его в пыль.