Штормовое предупреждение

Все в городке знали, что Нора Смитам не родная, и что покойница Мод, сестра Джона, родила её неведомо от кого. "Ветром надуло", — со значением произносила старуха Галч, и кумушки, поджимая губы, кивали; срам-то какой. Дурное семя, ей бы знать своё место да помалкивать, а она поёт, пока стирку развешивает, и танцует, когда двор метёт, негодница! И хохочет, хохочет, все зубы наружу, постыдилась бы.

Но стыдиться Нора и не думала — она и на "Нору" не отзывалась, только фыркала и отвечала, что её имя — Алиенора, как у королевы прежних времён. Смиты звали её Элли, на это она, так и быть, соглашалась, а вот Нору свою оставьте для пухлых барышень в кудельках, спасибо. Дерзкая девчонка, что говорить, с норовом, в обиду себя не даст.

Вот и в тот день возле лавки Перкинса, когда Перкинс-младший крикнул ей:

— Эй, голодранка, ты сама-то знаешь, какого цвета у тебя юбка была до всех заплаток? — она обернулась и так на него посмотрела, что мальчишка попятился.

— Что бы ты понимал в королевских нарядах, — сказала она, вскинув подбородок.

— Тоже мне, королева! — протянул Перкинс-младший, на всякий случай ухватившись за дверную ручку. — Мать твоя была гулящая, а ты — поганое отродье.

Элли замахнулась на него корзиной, но он нырнул в отцовскую лавку и захлопнул за собой дверь. Хозяйки, столпившиеся у лавки, зашептались и закачали головами. Даже старый гробовщик Бо, дремавший на крыльце своей мастерской, открыл глаза, крякнул и вынул изо рта трубку.

Элли до боли сжала ручку корзины и, не поднимая глаз, пошла прочь. Щёки у неё пылали, дышать было тяжело, в носу предательски пощипывало. "Только не реви, — твердила она про себя. — Только не при них". Твёрдым шагом она дошла до конца улицы, и лишь свернув за угол, бросилась бежать, не разбирая дороги.

Опомнилась Элли, когда кругом лежали холмы и колыхалась под ветром выгоревшая за лето трава. Здесь не было ни души, одни птицы да полёвки, и девочка, уронив корзину, обхватила себя руками, согнулась пополам и закричала — ей казалось, что иначе злость и тоска сожгут её изнутри.

И, точно в ответ на её вопль, ветер окреп, трава простёрлась по земле, деревья на гребне холма склонились, по небу потекли тёмные облака, будто кто-то опрокинул чернильницу — а потом Элли услышала пронзительный свист, от которого у неё зашлось сердце. Нет, то был не крик сарыча, ни одна птица на свете не могла бы издать этот звук. И уж точно не птица мчалась из-за холмов, стуча копытами и заливаясь лаем.

Элли оцепенела. Волосы хлестали её по лицу, она морщилась и жмурилась, но была не в силах поднять руку и убрать их с глаз, чтобы рассмотреть тех, кто нёсся по распадку прямо на неё. Собаки, она их слышала, но едва могла различить, и всадники, чей свист и выкрики сливались с голосами гончих, превращаясь в странную музыку; от неё делалось сухо во рту, и холмы начинали волноваться, как море.

Гончие окружили Элли, но отчего-то не тронули, лишь били по её ногам упругими хвостами, тыкались в ладони мокрыми носами и щекотно дышали. Элли засмеялась, и оцепенение прошло, она погладила собаку, оказавшуюся рядом, потом принялась трепать остальных.

Охотники приблизились, их вожатый осадил коня, и тот присел на задние ноги — огромный, призрачно-серый, он был словно соткан из вечернего тумана, а глаза его мерцали, как болотные огни. Но всадник оказался и того удивительнее: лицо белее снега, рыжие кудри, пылавшие костром, и глаза, студёные, как ключевая вода. Элли не понимала, молод он или стар, да и человек ли он вообще — так по-птичьи он склонил голову, так странно смотрел. Девочке почему-то казалось, что она уже видела его прежде, но никак не могла вспомнить, где.

— Как ты похожа на мать, королевна, — произнёс охотник, и Элли поняла, где видела эти глаза — они смотрели на неё каждое утро из зеркальца над умывальником.

А охотник тем временем спешился и, сняв перчатку, коснулся лёгкими пальцами щеки Элли.

— Как похожа, — повторил охотник с улыбкой; улыбался он не ртом, как все, кого Элли видела прежде, но будто всем лицом, оно тихонько светилось изнутри.

И от этого света, от прикосновения, едва ощутимого, легче пёрышка, гнев и боль в сердце Элли растаяли, как не было, и само сердце словно встало, наконец, на своё исконное место.

— Прости, что пришлось так долго ждать, — продолжал охотник. — Мы не можем приходить в ваши земли, таков уговор. Я звал тебя — ветром, бликами на воде, пением птиц, весенними цветами и осенними плодами, я посылал тебе сны, но ты была слишком мала, чтобы понять, королевна.

— Кто ты? — одними губами спросила Элли.

— Я — Ловчий, старший над Охотой душ, король Зимнего двора, королевна.

— Почему ты так меня называешь?

— Потому что ты моя дочь.

Элли судорожно втянула воздух, мир покачнулся, и всё полетело в никуда, но сильные руки подхватили девочку, увлекли в чудесное родное тепло, и стало не страшно.

— Можешь пойти с нами, — сказал отец, гладя её по голове, — для тебя найдётся и конь, и место. Но не знаю, придётся ли наша жизнь тебе по сердцу, оно у тебя всё же человеческое. Можешь вернуться к людям, но помни, ты дочь короля, тебя ждёт особая судьба. Я всегда приду на твой зов и всегда помогу.

Элли взглянула в отцовские ледяные глаза, увидела в них звёздную метель, зимние бури и бездонное небо. Как в этом жить, подумала девочка, и ей стало не по себе.

— Ты точно придёшь, если я позову? — спросила она.

— В этих землях, или в других — всегда.

— А есть другие?

— Множество! — рассмеялся король. — Однажды ты их непременно увидишь, и твоя жизнь чудесно изменится.

— Не знаю, хочу я этого, или нет, — вздохнула Элли. — Страшновато, когда всё вдруг меняется.

— Ничего не бойся, — ответил король. — Я дам тебе надёжного товарища, который всегда будет рядом.

С этими словами он обернулся к своей охоте, ожидавшей поодаль, и что-то сказал на чужом языке. Один из охотников, даже не потрудившись стать плотнее лунного луча, подошёл и с поклоном подал Элли нечто, укутанное в богатую ткань, расшитую цветами и птицами. В складках зашуршали, завозились, а потом наружу высунулся блестящий нос.

— Собачка! — восторженно ахнула Элли.

— Не просто собачка, — улыбнулся отец. — Щенок Дикой охоты. Теперь он твой, только следи, чтобы не показывался смертным в своём настоящем обличье. Ни к чему попусту их пугать. Я скажу тебе его истинное имя, чтобы он тебя слушал.

Король наклонился и шепнул Элли на ухо одно слово, от которого по её коже побежали мурашки.

— Его нельзя произносить вслух, — предупредил король. — Придумай другое, то, которым станешь звать пса на людях.

— То... — отозвалась Элли, чесавшая щенка за ухом. — То, которым... То... Так я и буду тебя звать — Тото.

Щенок, судя по блаженно вываленному набок языку, был совершенно не против.