Штормовое предупреждение

Его называли Штиль. Не потому, что смиренная скромность была его главным оружием. Не потому, что обычно в разговорах он тихий, непримечтально полирующий в углу площадки свой мотоциклетный шлем. Причина в ином – трасса стелится перед ним легкими волнами, рассекая бордюрный песок по накаленному жару сгоревших покрышек. Его «Кавасаки» плывёт к финишу всегда в числе первых, победно распиная вдоль клеточек на асфальте остальных игроков. Штиль – соленое спокойствие, с которым Сынмин награждает порозными вторым и третьим местом на гонках двух самый крупных во всех аспектах соперников – Шторма и Грома.

Однажды они разражаются грозовыми молниями, не в силах больше терпеть унижений, и просят его сойти с дистанции, понаблюдать со стороны, решить – кто лучше. После него конечно. Но это скучно: смотреть и не участвовать, для Сынмина это сродне жестокой пытки. Чанбин и Крис знают эту его установку. Обычно всегда холодный штильный ветер сегодня решает развеять одну горячую мысль прямо под толстыми шлемами на головах у обоих:

«На кону гонки он. Штиль.»

Внимание прикованных взглядов Сынмин замечает каждый раз, сминая под собой сиденье байка. В надежде когда-то так же смять его бедра, Крис штурмует финиш почти всегда вторым, но и тут громовые ревы железа под Бином уступать не желают. Посмотрим, кто же сегодня одержит верх.

Мелом выведенный на асфальте адрес за финишной чертой увидит лишь тот, кто точно знает, чего желает.

Сынмин подпаляется спичкой в пустой квартире, ожидая завершения гонки. Огнем в его груди расходится лишь одна мысль о том, что сегодня на трассе он столкнёт лбами две бушующие стихии. Он все ещё не любит смотреть, но представлять грядущий катаклизм себе не запрещает, затягивая черную ленту вокруг собственных тонких запястий. До дрожи в коленях хочется поощерить сначала себя, за гениальную идею предложить Шторму и Грому поединок, на победной полочке которого стоит он – кубок, сочащийся шампанским желания отовсюду. Но он не позволяет себе этой вольности, ведь приз победителю должен достаться целым, невинно нетронутым. Дверь в квартиру не заперта, но каждый шорох за ней крутым поворотом выкручивает руль его самообладания в бок. Конвульсии предвкушения выбивают из кислорода разряженные частицы, Сынмин почти задыхается в удушающем шею гастуке и буторажущих кровь фантазиях. Если бы он мог, обязательно сделал бы ставку, чтобы с головой утонуть в пучине собственного азарта. Поставил ли бы на Бина? Или на Шторма? Кто знает, важно не это. Важно одно: кто бы сейчас не вошёл сюда – он точно знает, чего хочет. Штиль примет его тихими волнами и будет победно покачивать на волнах, убаюкивая стихию. Одну из стихий.

Крис смотрит на стертые шинами буквы за финишем вскользь, пытаясь удержаться за чужой шлем и выиграть себе несчастные две секунды. Широкие плечи Чанбина давят его, вырывая хищными лапами застёжку мотоциклетной каски прямо над кадыком. Ничья. Судейским решением и камерами замедленной съёмки – ничья.

Они не будут переигрывать. Не сейчас, не на этой трассе. Они вступят в новую гонку за главный приз, ждущий победителя в трех кварталах отсюда.

Стекающие с защитных стёкол холодные воды дождя смывают придорожную пыль, струясь под рубашки, под самую кожу. Действительно шторм. Гром и рев байков в огнях ночных города пытается опередить, равняясь с Крисом на очередном светофоре. Тридцать секунд перекрёстка тянутся вязко, подобно мокрым джинсам на крепких ногах. Крис спускает педали первым, бездумно пустой головой бросая свою «Ямаху» под клумбами у подъезда. Он всегда на одну ступень выше Чанбина.

Тихое пространство зала возжделенно скулит от нетерпения, когда Сынмин видит фигуру перед собой в проёме. Его томление от самой радужки до расширенных из темноты зрачков блистает отражениями в зеркале чужого шлема.

– Поздравляю, Шторм. Я в тебе не сомневался. 

Сведенные в треморе ноги подкашиваются, опущенные неширокие плечи дергаются от раскатов третьего голоса за крепкой спиной.

– Перед заездом ты сказал мне тоже самое.

Замок щёлкает, высвобождая вспотевшую голову Бина из объятий защитного шлема. Мокрые от дождя камни мышц собираются в центре его груди, пока волна бушующих стихий накатывает на тихий берег сынминового спокойствия. Штиль не любит смотреть, но сталкивать лбами двух гонщиков на трассе любит больше всего. Штиль не любит смотреть, поэтому утыкается всеми складками носа в бархатную обивку дивана, не имея возможности прекратить начатое собственными руками стихийное бедствие. Его руки все ещё связаны. Он чувствует себя преступником, уличенным в жестоком убийстве, проходя по делу о сегодняшней гонке в роли подстрекателя. Он не задает вопросов, почему они оба находятся здесь, ведь судьи сами констатируют обстоятельства преступления:

– Мы вышли в ничью.

– Ты хотел стравить нас на трассе?

Вместо ответа Сынмин молчит, растягивая стихийную ухмылку вдоль уголков покусанных губ. Срывая невинную маску, он глушит чужие обвинения в немом вопросе. «И что вы мне сделаете?»

Сынмин не любит смотреть, он любит участвовать, забирать преимущество с первых секунд. Желание насладиться своей подлостью растёт и расцветает в нем колючими шипами, отдавая крупными каплями мурашек по всему телу. Липкая мокрость двух фигур, держащих в руках свои шлемы, их распаленные до дьявольского танго в хрусталиках глаза побуждают спокойствие рассыпаться - хочется облизнуть их, попробовать на вкус, посмаковать. Но он преступник и должен потерпеть наказание.

Попытку подняться Чан блокирует грубо, вжимая мокрыми кроссовками его лицо в бархат подушек.

– Сейчас ты увидишь, что такое буря.

Офисный стул напротив приклеивается влагой от джинс прямо к бёдрам, Чанбин расслабляет натуженные плечи под мокрой рубашкой. Крис всполыхает взрывом, вдыхая бензиновый шлейф от ремня на его штанах. Коленки оставляют темные следы воды на ковре, ровно такие же, как у слюны на диване, стекающей из кимовских губ. Это картина не из отдела трешового порно с тегами в стиле #куколд, это режущая по горлу реальность начатой Сынмином катастрофы. Чанбина ведёт по спинке мебели от раската звуков собственной молнии. Бан тянет металл собачки зубами, впериваясь высокоперным победным взглядом в зажатую в угол фигуру напротив. Штиль перестаёт быть спокойным, не в силах продолжать наблюдать за старшими. Натура двух мокрых тел отражается в стеклах от шлемов, дробит череп словно после попадания между двух фур. Как бы он сейчас хочет оказаться там, между ними, зажатый влажностью чужой одежды, впитать в себя все, чем они хотят его наказать. Непозволительно. Невозможно. Он виноват, но все еще ненавидит смотреть. Раскаты оглушительных стонов бьются о стенки сознания, Чанбин тает в бушующих волнах чужого языка на собственной шее, хрипя разрушающее «Ему нравится». Крис ухмыляется, поочерёдно избавляя обоих от ставших холодными слоёв мокрой одежды. Сынмин готов покляться, что искры в голове инсультом взорвали все его капилляры. Он больше не может наблюдать, больше не может мучаться, невнятно простонав поднятым подбородком в кривой от накрывающего экстаза потолок. Ему непозволительно даже это. Холодные подушечки мозолистых пальцев втягивают его скулы, заставляя губы нелепо выпятиться вперёд. Крис нависает сверху, крутя в большой ладони его лицо, будто осматривая вещь перед покупкой – отворачиваться запрещено.

– Смотри, чего ты добился.

Тяжесть мотоциклетного шлема ложится Сынмину на бедра, Чанбин жестоко отрезает его вылитую наружу бурю от всеобщих глаз. Позорно кончил, даже не прикоснувшись. Он ненавидит смотреть.

– Стыдно, ты и минуты не продержался.

Сынмин почти плачет, прыгая от одного круга ада чужих глаз к другому, богобоязненно умоляет остановится, отпустить его, или позволить вступить в игру. Давится воздухом, чувствуя поставленный сверху на отполированный шлем локоть, словно груз тяжестью фунтов двести. Жалкий, не иначе, штиль медленно умирает без возможности вырвать себе пощаду. Накопленная слюна набегает волнами, спешит извернуться и тякуче прокатиться по подбородку до самого выступа рельефного кадыка. Крис усмехается унисонно с Чанбином, позволяя последнему сейчас взять реванш. Бин проезжается опаляющими кожу пальцами по шее, по подбородку, сгребая пузырящуюся вязкость. Нити вожделения тянутся от самых уст до кончиков его фаланг, сверкая в слабом освещении комнаты. Стыд горячей волной прокатывается по позвоночнику, язык пытается собрать свой позор обратно, но выходит паршиво. Паршиво и пошло. Почти так же, как Сынмин себе это рисовал получасами ранее.

Шторм и Гром делят свой приз на двоих. Позволяют штилю дотронуться, успокоить, пригладить, прикоснуться, убаюкать бушующее в стенах комнаты безумие на волнах собственных бедер. Ещё никогда в жизни звуки грозы за окном не дурманили Сынмина сильнее. Ещё сегодня вечером он не знал, что будет погребен природными бедствиями на крошечном диване, которого едва хватало ему одному. Ещё никогда он не чувствовал более сильного желания столкнуть стихии вновь.