Шоколад
1.Я никогда не любил шоколад. И все знали об этом. Я его терпеть не мог. Он вызывал у меня тошноту, сдавливающую живот, вызывающую мерзкие слюни. Каждый раз, когда я видел шоколадку, моё горло сдавливало. Мне была отвратительна его консистенция, его цвет, его запах, тем более вкус. Никогда я не ел шоколадные конфеты, а если в наборе мне попадалась такая, то я тут же ее выбрасывал. Сама идея шоколада вызывала у меня отвращение.
У меня был очень строгий, до безумия, отец. Иногда он бил меня, чаще ремнём, реже кулаками. Мать была нервозной и увлечённой сериалами. Турецкие сериалы – единственное, что её интересовало. Она смотрела их целыми днями, проваливаясь в них как в бездну. Телевизор всегда был включен, и она, развалившись на кровати, смотрела на разряженных в цветастые костюмы турков. У нее были плакаты с героями этих сериалов, развешанные по всем комнатам дома. Она носила футболки с лицом султана, на телефоне у нее стояла заставка с тем же самым лицом.
Отец каждый вечер одиноко сидел на кухне, напиваясь до отключки. Они с матерью редко общались: каждый был погружен в свой отдельный мир. Иногда отец засыпал пьяный на унитазе, из-за чего мне приходилось справлять нужду в раковину. Когда он в очередной раз заснул, я в первый раз своровал у него пиво. Вылил в кружку и выпил одним глотком. До чего же мерзкая жижа! Она была чёрной, как шоколад. Но по какой-то причине отвращения во мне не появилось. Наоборот, мне понравилось тепло, разлившееся из желудка по телу. Так я начал пить.
У меня были брат и сестра. Они были младше меня и любили шоколад. Почти каждый день они его ели, подворовывая в магазинах и на рынке. Они забегали в отдел конфет и клали руки на прилавок, якобы рассматривая товар, и распихивали по карманам всё шоколадное, до чего могли дотянуться. Когда карманы забивались сладостями, они с криком выбегали из отдела и садились на плиту, оставшуюся от заброшенной больницы. Сидя, они ели всё, что смогли наворовать. Под этой плитой скопилась куча фантиков, доходящая мне до пояса. Они ели всё: сникерсы, марсы, твиксы, конфеты. Не брезговали даже самым дешёвым и прогорклым шоколадом. Главное, чтобы конфета была коричневая и в названии были буквы “Шоко…”. До того они любили шоколад.
Один раз, когда я спал у себя в комнате, мать закричала от злобы. Что случилось? Оказывается, кто-то уронил шоколадку на диван и он испачкался. Отец собрал нас троих перед диваном, мать истерично шептала про себя оскорбления. Она взяла в руки салфетки и начала полировать растёкшееся шоколадное пятно, но оно никак не оттиралось. Отец начала допрашивать нас:
- Кто это сделал!? Признавайся!
- Это не я, - тут же ответил брат.
- Это не я, - сказала сестра.
Остался только я один, кто не успел с оправданием. Глаза отца как лазерная указка навелись на меня.
- Это был ты!?
- Нет! Все знают, что я ненавижу шоколад. Я его не ем никогда! Это не я!
Тогда он схватил меня за шиворот и подтянул к себе. От него пахло алкоголем.
- Признавайся, чёрт. Это был ты, - зло прошептал отец мне в лицо.
- Это был не я!
Тогда он сжал руку в кулак и ударил меня в живот. Рука отскочила, я вовремя напряг все мышцы. Это его только раззадорило. Он ударил ещё раз. Сильнее, больнее.
- Это был не я.
Уже слабо ответил я ему. Он ударил меня еще два раза. Что-то внутри, какой-то орган во мне, перекрутился от боли.
- Признавайся! – выкрикнул он.
Я не мог сознаться в том, чего не совершал. В этом вопросе я был принципиален. Он продолжал выбивать из меня признание, но я, как и в первый раз, отпирался. Тогда он схватил меня за ухо. Очен сильно. И повёл к машине. Он посадил меня на переднее сиденье и туго перевязал ремнём безопасности, чтобы я вдруг не подумал убежать.
- Я даю тебе последний шанс. Мы едем в психушку. Если ты не признаешься, то ты до конца жизни будешь там лежать!
- Это был не я, - слабо выговорил я, давясь слезами.
Он нажал на педаль газа с такой силы, что машина разогналась за секунды. Мы ехали по пустой дороге, вечерело. Звёзды отбрасывали свет на стекло автомобиля, я ловил глазами игру отблесков. “Что же будет в больнице?” – испуганно думал я. Пустая дорога и равномерное движение машины, казалось, успокоили меня и отца. В тот момент мне хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Ведь не знаешь, что будет тебя ждать, когда машина остановится и всё начнётся заново.
Больница всегда вызывала у меня только тревогу, только грустные мысли. Я помню последние дни своего деда, лежащего, привязанного к кровати. У него случился инсульт, и он умирал мучительно. Я помню как мы грузили его полуобездвиженное тело в машину, везли его сюда. Всё это теперь ясно всплыло у меня в памяти. Совсем мне не хотелось видеть это место вновь, тем более входить в него, открывать эти двери. Но папа остановил машину прямо перед неотложным отеделением и отстегнул меня от кресла.
- Говори! Ты шоколад уронил?
- Нет, это был не я!
Тогда он снова схватил меня за ухо и повёл в больницу. Он открыл злобно открыл дверь и пошел по отделению.
- Я даю тебе последний шанс. Это ты сделал?
Вдруг на меня с такой силой накатились тревога и страх, что я признательно завизжал.
- Да! Это был я! Это я!
В какой-то момент мне показалось, что он понял мою невиновность. Он осознал, что это сделали мои брат и сестра. Но он так далеко зашел в своей злобе, что ему необходимо было дойти до конца. Не мог же он проделать зря весь этот путь.
- Это был я, - подавляя слёзы, срывающимся голосом говорил я ему.
Тогда он остановился и убрал руку от моего уха.
2.
Когда мне исполнилось шестнадцать лет, меня выгнали из дома. Случилось так, что я сильно напился и пришел пьяный на порог. Дверь мне открыл отец. Нет, я не подрался с ним как Буковски. Мне бы не хватило смелости. Он посмотрел на меня и сказал: “Что, хрен собачий! Думаешь ты уже взрослый, да? Ну тогда вали на хер отсюда! Живи сам по себе! Чтобы ноги твоей здесь не было”. Он отошел в сторону, пропуская меня в дом. Я прошел мимо комнаты матери. Она, как всегда, лежала на кровати, уставившись в телевизор.
Вещей было не много. Я собрал в кучу джинсы, пару футболок и положил в рюкзак. Мне хотелось видеть их убитыми, повешенными, изуродованными. Распятую мать на её кровати перед мелкающими лицами султанов. Убитого отца, склонившегося над бутылкой, с дыркой от пули в голове. Моя комната, заваленная хламом, была отвратительна. Везде была грязь, в каждом уголке. Пахло аммиаком и плесенью. Я хочу сжечь этот дом, в котором мне было так больно, так неуютно. И смотреть на огонь, как он разносит пепел по воздуху в самое небо. С рюкзаком за спиной, я вышел из дома. Куда идти? Я не знал. У меня была знакомая девушка, с которой мы давно общались. Я был у неё во френдзоне. Я решил набрать её номер: “Привет. Слушай, такое дело. Мне негде переночевать, меня выгнали из дома. Могу я остановиться у тебя?” – неуклюже проговорил я ей в трубку, “Да, приезжай” – после небольшой паузы сказала она.
Она жила на другом конце города, в кармане у меня оставалось немного мелочи. “К чёрту” – сказал я про себя и решил, что на метро я поеду зайцем, а три сотни потрачу на алкоголь – отпраздную свободу. Мне продавали в магазине, находящемся в подвале неподалёку. Туда я и пошел. Был ноябрь, уже было холодно. Немного оставалось до того как упадёт снег. Каждая осень вызвала во мне чувства, что скоро всё умрёт, всё обновится. Чувство чего-то никогда ранее не испытанного, обновления через смерть, становления в темноте. Холодный пасмурный свет отражался от окон. В них люди говотовили еду, ложились спать, занимались делами. Так близко они были и одновременно далеко. Меня от них отделяли только пара сантиметров стекла и бетона. Но какой я чувствовал разрыв. Я иду здесь по улице, никому не нужный, брошенный, зарезанный цивилизацией без крови. И они, встроенные в мир, готовят еду.
Травмы тем больны, что никогда не забываются. Травмы передаются сквозь поколения. Я с ужасом понимаю, что являюсь неосознанной копией своего отца. И как бы я ни пытался быть другим, он говорит через меня в малейших деталях: походкой, интонацией, манерой пить чай, ненавистью к футболу. Единственное, что отличает меня от него – это то, что я в разговоре всегда отвожу глаза, никогда не смотрю в них другому человеку. Отец всегда смотрел собеседнику в глаза.
Я шел по улице, освещенной серым светом, мелко прорезавшимся сквозь облака. Мы жили на окраине города в небольшом доме, который уже давно годится только под снос. Несмотря на это, отец, никогда домом не занимавшийся, яростно гордился тем, что у нас собственное, частное жилье. Людей, живуших в квартирах он называл “плесенью” и “клопами”. Я часто думал о том, что этот дом мог бы быть намного, в десять раз лучше, если бы его немного отремонтировали. Подправили подкосившееся крыльцо, например. Но сидеть на кухне и напиваться для отца было важнее. Я ещё раз с легкостью подумал о том, что теперь я свободен и мне уже не придётся возвращаться, даже если я и сам прибегу обратно, умоляя меня принять, всё равно не пустят. Свобода несёт в себе гораздо больше ответственности, чем кажется, и именно поэтому разрушительна. Сначала радуешься ей, но потом, когда она всецело сваливается на тебя своим грузом, стараешь избежать свободы, передать себя на попечение в другие руки.
Вывеска магазине тускло горела, свисая со стены пятиэтажного дома. Я открыл дверь. Продавщица поздоровалась со мной, и я попросил её дать мне шесть бутылок пива, протягивая смятые три сотни. Она отсчитала сдачу и безразлично уткнулась глазами в сканворд. Я вышел из магазина и пошел через двор, на ходу открывая бутылку зажигалкой. Сделав глоток, я поморщился. Пиво было просроченным и кислым. Я продолжал пить: мне хотелось убиться.
Путь из окраин в центр всегда тревожный по той причине, что декорации меняются неожиданно быстро. Знакомые дома, в окружении которых ты вырос, исчезают. На их место приходят другие, ещё непрочувствованные, не принятые постройки. Ты всегда идёшь не по пути, но по маршруту, составленному за тебя навигатором. Ты теряешься в чужом, которое окружило тебя со всех сторон, утрачиваешь какую-либо связь с пережитым. Именно по этой причине я так любил уходить как можно дальше из своего района и подолгу бродить в ощущении этой тревоги. Чувство не из приятных, но испытывать его намного проще, чем тот домашний неуют, ставший родным. Побег от воспоминаний – вот чем я занят всю свою сознательную жизнь. И не важно куда бежишь: в другое место или в другое состояние, важно только то, что это помогает забывать.
Часто я садился на скамейки и пил на них, наблюдая за городом, птицами и людьми, проходившими мимо. Так я поступил и сейчас, немного не дойдя до входа в метро. Я любил пропадать в чужих лица, отыскивая в них эмоции, которых сам был лишён. Я искал в первую очередь спокойствия, мне его всегда не хватало, но в этот день особенно. Искал я ещё радости, удивления, счастья – всего, что не отражается в моём собственном лице. Подолгу я стоял в детстве перед зеркалом, смотря себе в глаза, пытаясь понять, что они говорят. Я отворачивался и поворачивался, я смотрел на себя под разными углами, но глаза так ничего и не говорили: они были лишены даже той выразительности, что есть у неживых вещей. Например, тротуар после дождя, покрытый водой, может очень много сказать, если внимательно на него посмотреть. Но не мои глаза.
Счастье и удивление легко можно считать с лиц тех людей, которые идут не в одиночку. Если люди передвигаются группой, то гарантированно ты увидишь на их лицах на секунду промелькнувшее удивление. Сам процесс разговора, перекидывания словами, которым заняты люди в группе, удивителен и вызывает в них те же эмоции. Счастье часто замечаешь у людей, идущих парой, держащихся за руки, или у молодой матери, везущей в коляске ребёнка, перешптывающейся с ним. Радость наоборот скорее одиночная эмоция и возникает только в той ситуации, когда человек думает, что на него никто не смотрит. Радость требует некой доли отстранения: девушка, сдавшая экзамен, мужчина, починивший автомобиль, карьерист, получивший повышение, в костюме и с картонным стаканом кофе в руке.
Я пил пиво и сидел во дворе недалеко от входа в метро, размышлял о своём способе смотреть на мир, хотя надо было думать, что делать дальше и искать место, где можно остановиться. Без денег в кармане и каких-либо маломальских связей, я был обречён бомжевать. На секунду я задумался о том, что мне делать. План нарисовался как-то сам собой: устраиваюсь в доставку, там платят раз неделю и до первой зарплаты скитаюсь по чердакам и подъездам. Всего неделю перетерпеть, а дальше сниму себе себе хостел на первое время. Когда денег станет побольше, поселюсь в дешевой комнате где-нибудь в центре. В центре прибыльнее работать, да и подальше от ненавистных мне до боли родных окраин. Буду ходить пешком по городу, раскидывая по адресам еду, пока окончательно не похолодает. Дальше уже можно будет думать о другой работе. На этом и решил.
Я поднялся со скамейки, допив последнюю бутылку. Меня шатало, и в голове разливалось тепло. Неуверенно я поплёся до подземки и прошел в раскрывшуюся дверь. Работники метро угрюмо смотрели на меня. Я ждал, когда к турникету подойдет расплачиваться человек, чтобы вслед за ним проскользнуть до лестницы и вбежать в вагон поезда. Я подумал о том, что можно спать днём или вечером, пока метро ещё работает, на кольцевой линии. Если есть ночная работа, то работать ночью, а здесь отсыпаться, пока не найду вариант с жильём. Но где мыться и стирать вещи? Это можно делать в хостелах, хотя, в прочем, в первую неделю с этим проблем не должно возникнуть. К турникету подошел мужчина и достал карточку, чтобы заплатить. Я встал у него за спиной сантиметрах в тридцати. Турникет раскрылся, но человек передо мной как-то очень медленно возился с сумкой так, что сам еле успел пройти. Специально что ли? Я ждал следующего пассажира. Работники теперь уже злобно посматривали на меня. “Сейчас подойдут и выгонят…” - подумал я про себя. К счастью, тут же в дверях появилась женщина и пошла в сторону турникетов. Я снова встал за ней и, о чудо, пролез через турникет. Он уже было начал закрываться и ударил меня по плечам. Но я прошел! А значит доеду до ночлега. “Мудила!” – крикнул мне в спину кто-то из работников. Ускоренным шагом я вышел на платформу и дошел до самого конца. Здесь в вагонах обычно меньше всего людей.
До станции, где я мог поспать, оставалось два часа и две пересадки. Метро всегда вызывало во мне страх, граничащий с трепетом, по причине моей безащитности перед человеческой массой: здесь от людей негде укрыться и некуда бежать. В метро люди ближе всего друг к другу. Когда едешь в автобусе, можешь отвлечься на город за стеклом, это позволяет не чувствовать человеческую близость. Но в метро вокруг тебя только темнота и люди. Вагон с грохотом двигался по рельсам, на стенах горели табло. Я старался отвлечься, поглядывая то в одну сторону, то в другую. Наверное, это выглядело странным. Быстрый бегающий взгляд всегда вызывает недоверие.
Я постучал в дверь. Прошло несколько минут прежде, чем мне открыли. В двери показалась она – объект моей неразделённой любви. Так горестно мне было иногда минутами возвращаться к упущенным возможностям, мелким деталям, взглядам. К тому, что прошло. Она крепко меня френдзонила уже почти два года, с конца старших классов школы. Что бы мог я изменить? Не быть таким наивным, глупым, влюблённым? Но я ведь чувствовал, а совладать над чувствами по силам только аскету.
- Проходи, - сказала она и махнула рукой, указывая на коридор квартиры. – Что случилось?
- Ты же знаешь как у меня дела в семье, - с выдохом ответил я. – Поссорился с отцом, пришел пьянный, меня выгнали. Сейчас негде ночевать.
- Ну ты можешь остановиться здесь на ночь, но не больше. А потом что планируешь делать?
- Есть пара мыслей, но сейчас главное прийти в себя, успокоиться.
Она жила одна в большой двухкомнатной квартире: у неё были богатые родители, постоянно находившиеся в разъездах. Она купалась в недоступной мне свободе и была взрослее, самостоятельнее. Намного меньше было в ней рефлексии и задумчивости. Она делала прежде, чем думать и имела особый стиль, сформировавшийся в ней под влиянием независимости от кого бы то ни было. Я же, напротив, размазня размазней. Я долго думал над тем, почему у нас не получилось создать сколь-нибудь прочную связь и пришёл к выводу, что именно из-за этой разницы. Свобода против травмы – вот что нас разделяло.
- Будешь кофе? Ты вообще ел сегодня?
- Сделай, пожалуйста. Я только пива выпил на последние деньги.
- В холодильнике лежит салат, можешь его съесть.
- Спасибо.
Разувшись, я прошел в коридор. На кромке высоких потолков была лепнина, стены отделаны мрамором. Если бы потолки были не такими высокими, это выглядело бы убого. Как квартира Понасенкова, перегруженная роскошью. Только здесь совсем не было картин. Вместо них мрамор, мрамор, золото. На кухне она варила кофе, я подошел к двухдверному холодильнику. Над столом висел большой телевизор, сейчас выключенный. Открыв дверь холодильника, я увидел в нём только коробку из-под заказанного салата и больше ничего. Она не готовила, вот в чём дело, и жила только на доставках. Именно таким людям я буду разносить еду, подумал я. Овощной салат был свежий, я спросил её где находятся столовые приборы. Под раковиной в выдвижном ящике. Взял тяжелую, дорогую вилку и принялся за еду. По всей кухне раздавался запах сваренного кофе. Она поставила его прямо передо мной и ушла в свою комнату, сказав, чтобы я не скучал.
Я задумался, продолжая есть, о разнице между нами. Она – дочь уважаемой семьи, я – отброс. Но это только внешняя сторона дела. Гораздо глубже различия пролегали в наших характерах. С одной стороны уверенность, с другой – тревога. Эскапизм против реализма. Но зачем ей френдзонить меня? Неужели из тяги к чему-то другому, которая ей присуща? Желание держать что-то радикальное иное вблизи? В целом, это вписывалось в психологию людей из того среза общества, в котором она родилась. Примерно так они заводят себе аквариум со змеёй.
- Хочешь посмотреть фильм? – вернулась она на кухню. – Я сегодня хотела глянуть новый форсаж.
Я ненавидел этот фильм, но отказываться в моей ситуации было неуместно.
- Да, конечно, - сказал я, проглатывая помидорку.
- Тогда приходи в мою комнату, когда доешь.
В первый раз я остаюсь с ней наедине у неё дома и мы будем смотреть фильм. Все последние годы, проведённые в школе, я об этом мечтал. Но “форсаж”? С детства я больше всего ненавидел две вещи: фильмы с Вин Дизелем и шоколад. Вин Дизель своей лысиной и сморщенным лицом до тошноты походил на моего отца и каждый раз, когда этот актёр попадался в случайно увиденном фильме или рекламе, я тотчас отворачивался, вспоминая его. Но что поделать? Я гость в этом доме, а предложить свой фильм я не могу по той причине, что таких она не смотрит. Будет она сейчас смотреть что-нибудь авторское? Думаю нет. Больше всего под моё текущее настроение подошел бы “Баффало 66”. Так он меня поразил в первый раз, когда я его увидел. Этот фильм – квинтессенция самовыражения, ставшего искусством. Работа с цветом, выцветшая диахромная плёнка, актерская игра, похожая скорее на воспоминание, чем на игру – я любил баффало за эти достоинства. Но выше всего стояла атмосфера, которой переполнен фильм. Фигура Винсента Галло в равной степени безумна, если смотреть со стороны, так и адекватна, если знать внутренний мир этого человека. Травма выражает себя по разному, но есть в различающихся проявленниях нечто похожее – невозможность внутреннемому быть в соотстветствии со внешним при взаимодействии с обществом. Соответствие достигается только в уединении и в творчестве, целью которого является такое же уединённое самовыражение. Но для других людей ты безумец, дурак, неудачник.
Я доел салат и встал со стула. В этот момент в дверь постучали. Неужели родители вернулись? Моя подруга резким шагом вышла из комнаты и посмотрела в глазок. “Это мой парень! Бля…” - прошептала она и открыла дверь. Человек, ввалившийся в коридор был пьян, в руках у него был большой букет цветов и упаковка шоколода.
- Этот хер тут что делает? – тихо, но злобно спросил он, уставившись мне в лицо.
- Я не ждала, что ты придёшь. Его выгнали из дома.
- Пусть валит отсюда.
- Но мне негде спать! – пытался я защититься.
Положив букет и шоколад на коммод, он подошел ко мне. “Вали отсюда…” - с перегаром и заплетаясь, проговорил он мне в лицо. Я опустил глаза в пол и протиснулся мимо него к шкафу с вещами.
- Извини, - сказала мне подруга. – Но тебе нужно идти.
- Да ничего, хоть поел.
Пьяный, он прихватил её за талию, и они ушли в комнату. На коммоде лежал шоколад. Сам не зная зачем, я положил его к себе в карман, и вышел в подъезд, захлопнув дверь. На секунду я задумался о том, посмотрят ли они форсаж.
На этаже сидел за грузным деревянным столом консьерж. Он посмотрел на меня из-под очков, как будто соболезнуя, и тоже попросил меня уйти, если я тут не живу. Проходя мимо стола, я положил перед консьержом шоколад и вышел на улицу.