Шкатулка Пандоры

Миссия редко может отличаться от других миссий. Бывают исключения, болезненные или удовлетворяющие растущие потребности. Но главное, все заканчивается одинаково. Покрытая кровью одежда, иногда следы спермы на фартуке или чулках, путь домой в небольшом крытом экипаже. Между этими событиями может появляться время, которое они с Филиппом вынуждены провести в одном доме с мертвым хозяином. Хозяин заросший человек, не молодой и сильный, скорее стареющий душой раньше, чем телом. Судорожно копящий деньги для чего-то, что ему на том свете уже не удастся приобрести. Филипп раскопал сундук, словно они вместе играли в пиратов. Микаэль знал такие игры, даже мельком видел, возвращаясь с родителями из церкви, но не был никогда заинтересован. Но сейчас, стоя с Филиппом в темном дворе с фонарем, пока коллега надавливает ногой на лопату, поднимает ком земли и отбрасывает его в сторону, в голове зародилось странное возбуждающее чувство. Может, от самой работы, которую делал Филипп, как всегда находясь мыслями далеко отсюда. Его состояние после той ночи стало только хуже, чаще отвлекаться и даже меньше разговаривать. Он хочет что-то сказать, но не может открыть рот, а Микаэль не требует.

Снег уже растаял, но земля была промерзлой и не так быстро поддавалась лопате и напору Филиппа. Но тот будто не чувствовал этого, руки перехватывали черенок лопаты и продолжали давить ногой.

— Филипп, давай закончим завтра.

Микаэль дотронулся до его плеча, надавливая пальцами и пытаясь размять мышцы сквозь плотную форму. Затем аккуратно опускает ладонь ниже, по предплечью и локтю, до ладони. Только тогда тот разжимает руку и ставит покрепче лопату в землю. Он поворачивается к Микаэлю, и лишь после этого его взгляд обретает осмысленность и протягивает ладони к Микаэлю, мягко обнимая за талию. Порыв холодного ветра, раздувающий большую юбку Микаэля, погнал их в дом, не дав постоять ещё немного в ночной темноте и трепещущем огне фонаря. Внутри было тепло, ещё при жизни хозяина они принесли в дом достаточно дров для растопки на всю ночь. Будто они не знали, что хозяин умрет до того, как увидит свой сон. Микаэль перетащил труп на ковер в задней комнате, может так он не начнет вонять раньше, чем они покинут этот жалкий домишка. Переведя взгляд на улицу, руки потянулись закрыть шторы, но его потянули назад. В отражении было знакомое до боли лицо, волосы цвета густой крови, серые безликие глаза.

Филипп встал позади, пока Микаэль смотрел в окно, они встретились взглядами на пару мгновений. Затем Филипп стянул перчатку и опустил голову ниже, продевая палец под бантик, а другой распуская его. Микаэль снял фартук, оставшись в нижнем черном платье, будто немного похудев, лишь белый бантик остался на месте.

— Хочешь потанцевать? Я не смогу напеть, но могу считать.

Микаэль повернулся к нему, возвращая чужие замершие руки на свою талию. Пусть он и не мог обхватить его лишь ладонями, ощущать его тепло было очень приятно. Свои же, сами собой легли на плечи, и Филипп сделал первый шаг. Их каблуки стучали по полу, добавляя такт движениям, а тихий голос считал до трех. Медленный темп, но Филипп вел уверено, шагал и тянул за собой, смотря на Микаэля, но иногда мимо него, будто волнами его сознание ускользало и возвращалось обратно. Микаэль поднял пальцы выше, зарываясь в мягкие волосы и прикасаясь к шее. Ему все равно хотелось зайти немного дальше и глубже, узнать о прошлом Филиппа, что так тяготит его дорогого и близкого человека.

— Ты хорошо танцуешь. Я почти не поспеваю за тобой.

Филипп улыбнулся, делая шаг чуть меньше и позволяя Микаэлю танцевать медленнее, сосредотачиваясь на интимности. Их тела слегка соприкасались, дыхание долетало до шеи Филиппа, а пальцы начинали гладить шею.

— Не понимаю, откуда мне это знакомо. Но я помню эти шаги.

Микаэль хихикнул, останавливаясь и вставая на носочки, останавливая танец поцелуем. Все возвращалось к загадочному прошлому, смешанному с больничным прошлым, ожогом и чем то иным. Микаэлю так хотелось спросить, он горел изнутри этим желанием, его язык настойчиво цеплялся за Филиппа и тянул к себе.

— Я могу слушать тебя. Расскажи мне все что у тебя на душе.

Они остановились, смотря друг на друга, слова опять застревали внутри, Филипп не мог найти ничего, что может сказать, замял губы, но резко присел и подхватил Микаэля на руки. Он не успел ничего сказать, крепче взявшись за шею и оглянувшись. Когда Филипп успел обрести столько уверенности. Вопрос остался в другой комнате, а Микаэль уже упал на хозяйскую кровать. Хватило мгновения, чтобы в голове что-то щелкнуло, и на губах растянулась широкая улыбка. Чепчик упал с волос и укатился дальше, оставив растрепанные волосы на темном постельном белье создавать ореол вокруг головы. Он вытянул руки к Филиппу, впервые, кажется, он действительно хотел к нему прикоснуться так. Кто-то набрался смелости не подслушивать и подсматривать, а поучаствовать лично, дотронуться порочного тела, которое зачем-то превозносит и поклоняется.

Филипп быстро потерял темп, который задал своим рывком, стоило взглянуть на ангела под собой, протягивающего руки и приглашающего. То, чего требовал Микаэль, ему увы, не удастся реализовать. Он склонил голову, прижимаясь лбом к груди, нависая, словно сошедшая лавина оголила рельеф склона.

— Нет. Я верю что ты мог бы выслушать меня, но я не хочу изменений. Пусть лучше все будет так, чем вообще никак. Если я продолжу действовать, стану одним из порочащих тебя зверей. Если продолжу говорить, ты сам поймешь, с каким человеком сблизился.

Вытянутые вверх руки закрылись, как ворота, или крылья птицы, пропуская внутрь себя. Микаэль молчал, как и обещал, он слушал, словно в исповедальне, не смотря в лицо Филиппа, а рассматривая тени на потолке, ползущие от горящего камина по стенам ввысь. Если Филипп что-то для себя решил, этот бред из его головы не вытрясти. Он жалкий, определенно хныкающий и едва не скулящий от собственной любви. И кажется, та улыбка, легкая как пламя свечи, на бледном сияющем лице, это принятие всей чужой жалкой натуры. Иначе почему Микаэль чувствует себя совершенно иначе, чем обычно?

— Мы убивали своими руками, ты отмывал меня от спермы, я обрабатывал твои раны. Мне неважно, что ты совершал в прошлом, и кем являлся до организации. Ты мой Филипп. Я доверяю тебе свою жизнь.

Пальцы сжали рыжие волосы и грубо потянули на себя, заставляя начать поцелуй, закрепляющий сказанные слова. А говорил ли он это раньше, то как важен ему его коллега? Прикосновения губ были беззвучными подписями, и каждый раз, пытаясь что-то сказать, Филипп получал ещё одно неприятное сжатие волос и новый виток повторяющихся движений.

— Я недостоин тебя. Любое твое проявление это чистый свет, только благодаря твоему виду и словам я позволяю себе жить и живу. Я бы мог перечислять все что я люблю в тебе, то что отвращает других то благодать для меня...

— Тогда почему ты не честен перед Ангелом, твоим светочем и проводником?

Филипп вновь уходит от ответа, блуждает поцелуями по темному платью, заползая руками под подол, пытаясь найти утешение в плоти. Это не ангел, и даже не свет, это всего лишь человек, на которого он смотрит своим мутным серым взглядом, видит больше любого смотрящего.

Руки замирают, заходя глубоко, достигая чрева и обхватывая пальцами преграждающую кожу. Филипп хотел бы заполучить каждый кусочек, до которого дотянется, каждый лоскуток кожи поцеловать и облюбовать. Но тело лишь часть, заменить слова как форму выражения всяких чувств, которые создает только лишь он, совершенно невозможно. Лишение единственного голоса, отзывающегося всеми существующими внемлимыми звуками будет такой же смертью, как и конец света. Если отделять душу от телесного, голос от разума и сердце от действий, какую бы часть он хотел погрузить внутрь себя, а какую пронзить собою, вопрос блуждающий по воспаленному сознанию тысячелетиями.

— У тебя идет кровь.

Микаэла дотрагивается до Филиппа, утирая капли крови, впитывающиеся в форму в районе низа живота. Пришлось даже слегка привстать, слизав кровь с пальцев и передав обратно владельцу сквозь поцелуй.

— На сегодня достаточно. Ты очистишься духовно, а я помогу тебе телесно обуздать все твои желания.