Шестое чувство

— Джеки, сынок, открой дверь, — доносился голос из-за двери. — В конце концов, нельзя себя так с матерью вести!

Я сидел на полу, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд.

— Джеки, открой дверь, или я сама войду! — голос звучал всё настойчивее и настойчивее.
— Да, Джек, будь мужчиной, открой дверь матери. Ты понимаешь, что ты плохо себя ведёшь? — раздался другой голос из-за двери.

Звук дёргающейся дверной ручки оглушил меня своей громкостью.

— НЕТ! — крикнул я, сжав уши, барабанные перепонки которых готовы были разорваться от такого шума. — Уйдите! Уйдите, прошу вас!

— Джеки, милый, — раздался третий голос. — Почему ты ведёшь себя так со своими родителями? Может, хотя бы мне откроешь? Я же люб…
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул я, чувствуя то, как плачу от боли.

Дверная ручка истерично заскрежетала, пытаясь открыться вопреки запертой защёлке.

— Господи, — начал было я. — Господи, избави нас от лукавого…

Но я не помнил молитв. Да и помогли бы они в таком кошмаре?

Ведь иначе это уже нельзя было назвать.

***

С самого рождения во мне что-то было не так.

Скажем так, мои родители сначала и вовсе хотели отказаться от меня.

Действительно — кому нужен слепой ребёнок? Странный, не кричит, не плачет. И меня бы приняли за мертвого, но один из акушеров каким-то чудом почувствовал биение маленького сердца.

Жизнь во тьме с рождения подобна жизни в другом мире. Ни света, ни цветов, ни лиц людей. Лишь безмолвная темнота, которая издает звуки.

Но я не могу сказать, что моё детство было плохим. Скорее, просто иным.

Вместо игр во дворе — медленные прогулки с размеренным стуком трости или же за руку с отцом.

Вместо мультфильмов — едва заметные движения кончиков пальцев по точкам шрифта Брайля.

Вместо общения со сверстниками — классическая музыка и разговоры с отцом.

Отец, по правде говоря, не любил меня так, как это принято в обычных семьях. Кроме того, что я был своеобразной обузой, так ещё и именно моё рождение привело к смерти матери, которую он так любил.

Иногда, во время разговоров, я как будто чувствовал то, как отцу приходится сдерживать себя, чтобы не устроить ссору из-за очередной разбитой вазы. Именно благодаря этому я и понял, что зрение — не самое главное чувство у человека.

Сначала мне все казалось нормальным, что я всего лишь был обделен зрением. И только позднее, уже в юношеском возрасте, пришло осознание, что именно со мной не так.

Обоняние, благодаря которому я чувствовал запах пота человека, стоявшего в противоположном конце автобуса, или же едко-резиновый запах велосипедной шины в нескольких десятках метрах от меня.

Слух, улавливающий даже самые тихие звуки. Кстати, именно из-за него мне часто доводилось ходить с тампонами в ушах. Звук тормозящей машины, раскат грома, хлопок петарды — из-за всего этого мне хотелось кричать от боли. Стоит ли говорить, как часто я посещал врачей?

Но не это было моим главным чувством.

Осязание. Вот что можно было бы назвать причиной моего сумасшествия. Хотя, кто знает, может, я и был болен?

Ведь в детстве мне никто не говорил, что чувство щекотки в пустой комнате — ненормально. Как и шепот на незнакомом языке.

Первый раз всё произошло в десять лет.

Одной поздней летней ночью я проснулся от чьих-то касаний. Холодных касаний длинных пальцев, которые словно ощупывали мои ноги.

— Папа? — спросил я.

Касания участились, словно кто-то пытался перебрать пальцами мою кожу.

— Папа, это ты? — чуть более встревоженно спросил я.

И, только когда кроме ног холодные пальцы коснулись моей шеи, появился страх. Панический ужас перед чем-то молчаливым и безучастным к твоим фобиям. Перед чем-то, что не желает тебе добра.

Отец, ворвавшийся в мою комнату, услышав мой крик, сразу начал трясти меня.

— Джеки, что случилось?! — кричал он, держа меня за плечи. Но я не отвечал. Тело до сих пор тряслось от холода длинных пальцев, сдавивших мою шею и отпустивших, стоило ворваться отцу.

Именно тогда моя жизнь и переломилась, дала какую-то трещину.

В десять лет я понял, что мир немного другой, чем кажется тем, кто его видит.

Но никому не стоило рассказывать об этом случае. Отец упорно убеждал меня, пытаясь поверить сам, что мне всего лишь приснился страшный сон. Только вот я не верил. Потому что мне никогда не снились сны.

Жизнь же шла своим ходом. В семнадцать лет я закончил школу для слепых и сразу же поступил в университет.

Поменялось ли что-то в моей жизни? Нет. У меня всё так же не было друзей и круга общения. Да и как они могли быть у слепого человека, который даже летом ходит в кофте с длинным рукавом и шарфе, но всё равно вскрикивает от громких звуков и касаний?

Я всё ещё боялся. Боялся того, что когда-нибудь опять почувствую эти пальцы на своей коже, услышу этот шёпот.

Но все было зря.

За одиннадцать лет ничего не произошло. Ничего, кроме смерти отца.

До сих пор помню то странное гнетущее чувство, которое у меня сразу появилось, когда я вошёл в квартиру. Тишина, ежесекундно нарушаемая биением секундной стрелки, но не биением сердца.

Именно тогда я осознал, насколько одинок. Может, я и мог убрать за собой, купить продукты, ходить на учёбу, но полностью мне это было трудно делать. И, когда умер отец, я понял, что моя жизнь идёт под откос.

«Мы встретились в довольно странный период моей жизни». Именно так можно было бы описать то, как мы познакомились с Карой.

А ведь я всего лишь случайно упал на неё в транспорте. Она потом обожала шутить по этому поводу. Стоит ли говорить, что я не видел её лица, но это было только на руку?

Спустя два месяца нашего знакомства я уже жил не один. И, кажется, моя жизнь начала налаживаться. Любимый человек, полученная работа на дому, счастливая и спокойная жизнь. Чего греха таить, я даже смог стать полноправным членом общества.

***

Сквозь сон я чувствовал, как Кара меня плотно обнимает со спины. Но моя маленькая идиллия была прервана телефонным звонком.

Привычным движением найдя телефон на столике рядом с кроватью, я подношу его к уху и не верю своему слуху:

— Джек, солнце, привет! — звучит такой родной и близкий голос.

— П-п-привет, — выговариваю я, запинаясь. В голове проносятся десятки мыслей. Розыгрыш, сбой телефонной сети, записанный разговор, сон.

— Прости, что ушла, не разбудив. Ты так сладко спал, что мне не хотелось тебе мешать, — с какими-то нотками веселья в голосе произнесла Кара. — Слушай, ты же встрети…

— Кара, постой. — я чувствовал, как что-то внутри меня надсадно застонало, чувствуя холод. — Где ты сейчас?

— На работе, где же ещё? — ответила она. — Послушай, Джек, у тебя всё в порядке? Какой-то голос странный.

— Да, милая, всё в порядке, — отвечаю я, стараясь придать голосу хоть какую-то твёрдость. — Я перезвоню.

Я сбрасываю вызов и осторожно протягиваю руку, чтобы положить телефон на столик. И в этот же момент чувствую, как руки, обнимавшие меня, тянут назад.

— Ты уже проснулся, Джеки? — слышу я голос. Тот же голос, который только что мне говорил, что Кара на работе.

— Д-д-д-да, Кар-ра, проснулся. Ты лежи, я сейчас в ванную схожу и вернусь. — я медленно пытаюсь встать, отодвигая чужие руки в сторону.

Холодные. С длинными пальцами. Знакомые страхи и чувства вновь пробуждаются во мне, спустя долгие годы молчания во тьме слепоты.

— О, Джеки, доброе утро, сынок! — слышу я голос откуда-то слева.

Голос, который слышал только на записи. Голос, принадлежавшей моей матери, умершей при родах.

Я глубоко вдыхаю и…

— НЕТ!

Рывком вскочив с кровати, я по памяти бегу к ванной, по пути ударившись головой о дверной косяк.

И лишь когда дверь ванной закрылась за мной, а щеколда захлопнулась, я услышал эти голоса.

— Дже-е-е-еки, — раздался голос отца. — Ты куда это побежал?

По моей коже забегали мурашки, а биение собственного сердца напоминало звуки отбойного молотка над ухом. Медленно опустившись на пол, я пытался успокоиться, но ничего не получалось. Руки уже начали трястись, а ноги стали ватными.

— Джеки, сынок, открой дверь, — доносился голос из-за двери. — В конце концов, нельзя себя так с матерью вести!

Я сидел на полу, обхватив колени, и мерно раскачивался взад-вперёд.

— Джеки, открой дверь, или я сама войду! — голос звучал всё настойчивее и настойчивее.
— Да, Джек, будь мужчиной, открой дверь матери. Ты понимаешь, что ты плохо себя ведёшь? — раздался другой голос из-за двери.

Звук дёргающейся дверной ручки оглушил меня своей громкостью.

— НЕТ! — крикнул я, сжав уши, барабанные перепонки которых готовы были разорваться от такого шума. — Уйдите! Уйдите, прошу вас!

— Джеки, милый, — раздался третий голос. — Почему ты ведёшь себя так со своими родителями? Может, хотя бы мне откроешь? Я же люб…
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул я, чувствуя то, как плачу от боли.

Дверная ручка истерично заскрежетала, пытаясь открыться вопреки запертой защёлке.

— Господи, — начал было я. — Господи, избави нас от лукавого…

Раздались несколько ударов в дверь, прозвучавших, как громовые раскаты.

— Дже-е-е-е-еки! — начали одновременно все три голоса, сливаясь в один протяжный вой. — Открой дверь!

В памяти всплывали обрывчатые фразы, обряды экзорцизма, книги Лавкрафта, воспоминания той летней ночи многолетней давности.

— Отче наш… — вновь начинаю я, вспоминая то, как когда-то ходил с отцом в церковь, когда была годовщина смерти матери. — Иже еси на небеси, да святится имя твоё, да приидёт царствие твоё…

Я молился. Впервые за всю свою жизнь, в которой не верил в бога, но верил во что-то чужое, желающее твоей смерти.

— Яко на небеси и на земли, — продолжал я молиться словами, которых почти никогда не знал. — И не введии нас в напасть, но избаави нас от лукавого.

И лишь на последних словах я понял, что всё затихло.

Не веря своему слуху, я встал с холодного кафельного пола и, подойдя к двери, прислонился к ней ухом.

— Джек-ки, — услышал я голос, звучащий с некоторой насмешкой. — Ты проиграл.

Холодные длинные пальцы вновь обхватили горло сзади, как когда-то в детстве, сжимая его с нечеловеческой силой.

Только хруст моей собственной шеи нарушил эту тишину, вслед за которой темнота вокруг меня сгустилась как никогда прежде.