Шестая симфония Чайковского
Мысли и идеи, подобно вирусам, кочуют по карте и истории мира. Композиторские мысли не исключение.
Насколько я не люблю Четвёртую симфонию Чайковского, настолько обожаю Пятую и Шестую. Скажу страшное: Чайковский единственный из русскоязычных композиторов, кто по-настоящему умел писать симфонии. Но научился он этому не сразу. Потребовалось четыре попытки, чтобы наконец сложился пазл.
В 1890-х Малер дирижировал Евгением Онегиным. Именно у Чайковского он перенял ту предельную откровенность и честность интонации, будто композитор заживо снимает с себя кожу - как в кульминации Шестой (13:00) или в сцене письма Татьяны.Можно уловить параллели в оркестровке между адажио Пятой и адажио из Четвёртой Малера. Но Малер добавляет к обнажённой душе Чайковского брукнеровскую идею схватывания универсума во всей его противоречивости, во множестве взаимоисключающих, парадоксальных проявлений. Из этой идеи рождается его формула: каждая симфония - отдельный мир. Позже её на свой лад подхватят Шостакович и Шнитке - оба, на мой вкус, симфонии писать не умели, но, будучи гениями, очень старались.
В поисках собственного универсума для Шнитке чрезвычайно важен Стравинский неоклассического периода. И Шнитке, и Стравинский ведут разговор о прошлом. Их музыка словно заброшенная усадьба, замок, дворец: строгие линии и великолепный интерьер проступают сквозь процесс распада, сквозь тусклый свет зимнего дня. Но руины Стравинского освещены пламенем и ещё сверкают золотом жизни. Так, в финале Дамбартон-Оукс он проводит сквозь зезеркалье XX века главную тему Пятой Чайковского. Она деформируется, искажается, превращаясь в своего фантастического двойника: больше не марширует и не поёт, а танцует, как чёрт.
Похороны Чайковского важнейший эпизод в жизни Стравинского. Тогда, в ноябрьский вечер Петербурга, когда мимо него проходила траурная процессия, юноша решил стать композитором. Через десять лет он пойдет учится к Римскому-Корсакову. Они с Чайковским стояли по разные стороны идеологических баррикад: московская школа Чайковского видела в русской культуре продолжение западноевропейской традиции; петербуржцы- Кучкисты, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков искали самость российской музыки. Стравинский вобрал и то, и другое. Оркестр его Жар-птицы сплав Золотого петушка его учителя и французского опыта Дебюсси и Равеля. Сравните начало Жар-птицы с «Морем».
В 1881 году, когда Чайковский писал Мазепу, Дебюсси жил в России, в усадьбе Плещеево, у Надежды фон Мекк - подруги и мецената Чайковского. Там он изучал партитуры Чайковского, Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова. Из Песен и плясок смерти Мусоргского он извлёк идею «монтажа» - резкого столкновения взаимоисключающих фрагментов, музыкальных блоков. В этой форме Дебюсси увидел альтернативу бетховенскому принципу развития. Стравинский и Равель сделают эти блоки ещё компактнее, словно бетонные плиты, сталкивающиеся не только во времени, но и в пространстве,одновременно.
Но Равель находит в музыке Дебюсси нечто иное:форму-процесс, форму-развёртывание, словно мы смотрим на постепенное изменение цвета уходящего дня, на утренний лес, заполняющийся светом, как в начале Дафниса и Хлои . Эта форма -постепенное восхождение от низкого рокота к высоким частотам оркестра.
Через семь десятилетий Жерар Гризе осмыслит равелевскую форму-процесс как идею ламинального, пограничного пространства музыкального восприятия и напишет Jour / Contre-jour. Если у Равеля свет постепенно наполняет мир, то у Гризе - спуск во тьму. Начало его Transitoires — аллюзия на начало первой симфонию Малера: один звук у струнных, растянутый как космическое дыхание, от самого низкого до высочайшего обертона, уходящего в бесконечность.
Третья часть Второй симфонии Малера - cantus firmus симфонии Берио - произведения, крайне важного для Шнитке. После него Шнитке осмысливает свою идею полистилистики, полиуниверсума.
Идеи Лучано Берио - прямое продолжение Джойса. Джойс, воспитанник иезуитской школы, был в юности поражён Суммой теологии Фомы Аквинского - попыткой уловить, схватить универсум во всей его сложности. Но как схватить мир, который вот-вот распадётся? Средневековый мир был иерархичен, древовиден. Мир Джойса спутан и фрагментирован. Мир Данте ещё целостен и закономерен, вселенная средневековья ухвачена и названа. Мир Малера уже трещит по швам, всё перемешано, голос и лицо композитора распадаются. И чтобы прорваться сквозь шум времени, основной голос должен быть невообразимо откровенным, обжигающим сердце. Прямо как в кульминации Шестой симфонии Чайковского.