Шейка

1

Тем далеким весенним утром, сдав смену, я не пошел домой. За окном стояла прекрасная погода: васильковое небо с аппетитной ватой облаков успокаивало своей безмятежностью; солнце щедро делилось с миром витамином D, а утренний щебет птиц настырно декламировал сердцу главный тезис - в такую благодать идти домой это кощунство над природной эстетикой!

Вышло так, что ночь прошла на удивление спокойно - не было ни поступлений пациентов после тяжелых ДТП, ни жертв с резаными ранами, будь то неосторожное обращение с кухонными принадлежностями или пьяные разборки, закончившиеся поножовщиной. Не было никакого другого ургентного пациента, которого необходимо было бы экстренно оперировать, а потом еще долго возиться с оформлением медицинской документации и выдачей справок сотрудникам полиции. 

Нет. В ту благодатную ночь последним пациентом оказался юноша с переломом пяточной кости в половине двенадцатого ночи. Была наложена лонгета, после чего бедолага был госпитализирован для планового оперативного лечения. Оформив первичный осмотр и сделав необходимые назначения, я отправился спать.

И вот, выйдя утром из больницы и вняв голосу природы, я позвонил другу с предложением немного прогуляться. 

Получив согласие, я даже мысленно удивился от того, с каким энтузиазмом и легкостью им было принято мое спонтанное предложение. Этот ответ, хоть и подкрепленный клишированной присказкой «я за любой движ, кроме голодовки», все же противоречил многолетнему опыту общения с этим домоседом.

Тем не менее, вскоре мы уже праздно шагали по аллее парка и оживленно обсуждали что-то пустяковое и забавное. 

Воздух был густым и теплым, пахло молодой листвой и сладковатым дурманом цветущей черемухи. Солнечные лучи пробивались сквозь кружевную листву и рисовали под ногами причудливые узоры, колыхавшиеся при малейшем дуновении ветра. 

Парк кипел жизнью, представляя собой наглядную энциклопедию человеческих отношений. Мимо нас, держась за руки, проходили парочки. Сразу можно было отличить новичков, пребывающих в конфетно-букетном периоде, от ветеранов семейной жизни. Первые шли, практически сросшись плечами, а их пальцы сплетались так крепко, будто боялись навсегда утратить эту связь. Они ловили каждую возможность коснуться друг друга - легкое прикосновение к руке, нежное движение, сметающее несуществующую пылинку с плеча. Их лица были открытыми книгами, на страницах которых можно было прочесть целую симфонию эмоций: смущенный румянец, бездонную нежность, робкую восторженность и всепоглощающее счастье. 

Вторые, те, что прожили вместе долгие годы, двигались в ином ритме. Их объединяла не столько физическая близость, сколько общее психологическое поле. Они шли рядом, наслаждаясь свободой личного пространства, но их синхронность выдавала глубокую, выстраданную связь. Их взгляды были спокойными, а на лицах читались не яркие, а устойчивые эмоции - комфорт, легкая задумчивость и умиротворение. Они уже не старались произвести впечатление, ведь они успели хорошо друг друга узнать, и их молчание было таким же комфортным, как и разговор. 

Был и еще один неоспоримый маркер семьи - это общие дети, которые носились неподалеку. Их непоседливый смех и крики служили постоянным звуковым фоном для родителей. 

Помимо влюбленных, фауна парка была представлена и другими обитателями. На некоторых скамейках, греясь на солнце, как ящерицы, сидели бабушки, с нежностью и строгостью наблюдающие за играющими детьми. На других - студенты с щегольски свернутыми в трубочки тетрадями, чье показное безразличие выдавало прогуливающих пару. Изредка мимо пробегали юноши в спортивных костюмах, с наушниками и маской решимости на небритых лицах, движимые праведным желанием просушить тело. К ним же относились и владельцы горных велосипедов, с легким шуршанием покрышек ловко выводившие невидимые зигзаги меж деревьев. 

Мы с другом, усыпленные этим идиллическим спокойствием, полностью растворились в атмосфере беспечности. Но вдруг, проходя вдоль высоких стриженых кустов, мимо будки с мороженым, сквозь общий гул жизни - смех детей, щебет птиц, отдаленные звуки города - до нас донесся иной, чуждый звук. 

Это был не крик и не возглас. Скорее протяжный, дрожащий стон, низкий и влажный. Он прозвучал настолько чуждо и неуместно, что мы замерли на месте.

Оглядевшись по сторонам, нам не сразу удалось определить источник странного звука - казалось, он исходил из другой плоскости, вне аллеи и откуда-то снизу. Обойдя густые кусты, походившие одновременно и на ядерный гриб в миниатюре, и на пышные прически советских эстрадных див, мы увидели распластанного на земле человека. 

Им оказался худощавый, как жердь, дед лет семидесяти. Вид у него был неопрятный: грязная одежда пепельного цвета, плешивая, с коричневыми пигментными пятнаями, голова, обрамленная всклокоченными прядями лимонного оттенка, и лицо, покрытое сорниковыми клочками многодневной щетины. Он беспомощно лежал на боку и продолжал что-то бормотать, перемежая свои хлипкие лингвистические конструкции жалобными стонами. Ослабевшие треморные руки скребли землю в жалкой попытке приподняться. Глаза, как рассеянный объектив камеры, блуждали вокруг в тщетных попытках сосредоточиться хоть на чём-нибудь.

Неизвестно сколько он так пролежал, но вряд ли его никто не слышал. Просто дедушка своим маргинальным видом и бессвязным бормотанием производил впечатление пропойцы, а потому прохожие предпочитали не вмешиваться, делая вид, что ничего не замечают. 

Однако его стоны не были похожи на пьяные всхлипы. Да и запаха алкоголя от него не было. «Дедуля явно не отдохнуть прилег, и не от удовольствия стонал», - пытался думать логически я. 

Попытка установить контакт с пострадавшим не увенчалась успехом. К вопросам он остался глух, а на обращения отзывался как ребенок, которого будят в школу - страдальчески морщился и что-то бурчал под нос. 

Обступив с обеих сторон и аккуратно взяв дедулю под руки, мы попытались помочь ему подняться. Он не сопротивлялся, однако встать на ноги у него не вышло - как только принял вертикальное положение и стопы коснулись пола, лицо исказилось гримасой боли. 

Тогда, закинув его дряблые руки себе на шеи и поддерживая под спину и ноги, мы понесли дедушку до ближайшей скамейки - благо, она находилась всего в паре метров. Он безвольно болтался в наших руках, словно распятый великомученик с полотна старого мастера.

Бережно уложив его на спину, я обратил внимание, что дедуля как-то странно ухватился за верхнюю треть бедра. Другая рука ленинским жестом указывает на горизонт.

— Оймоооооой, оймооой, - с тоской завыл он.

— Это он «домой», говорит, - с важностью детектива, раскрывшего главную улику, пояснил друг. - Где живешь то, дедуля?

Стараясь быть услышанным, друг переходит почти на крик, для наглядности сопровождая свои вопросы гиперболизированными жестами. Суфлер из него выходит неважным, скорее мим. Дедуля, помолчав секунду в замешательстве, с новой силой продолжает:

— Оймоооой.

Тем временем я приступил к беглому врачебному осмотру. Видимой деформации и укорочения одной из нижних конечностей у пострадавшего не было, но стоило мне лишь приблизить руку к тому месту, за которое он держался, как старик весь напрягся, и в его глазах мелькнул страх.  

Догадка начала обретать черты. Для проверки я попросил его по очереди поднять вытянутые ноги. Аккуратно поддерживая здоровую конечность и сопровождая действия примитивной, как для ребенка, озвучкой, я показал что следует сделать.

— Вот так, вооот так!

Со стороны это, наверное, смотрелось как сценка из реабилитационного центра. Но метод сработал. 

Кажется, дедушка понял что от него требуется. И вот уже без моей поддержи Уверенно поднимает здоровую ногу.

— Отлично! - ободряюще говорю я. - А теперь вот э-эту ногу.

Дедуля жмурится. Больная нога остается неподвижной.

«Дело раскрыто», - триумфально заключаю я. Почти наверняка - перелом шейки бедра. 

Классика для его возраста. Старческий остеопороз делает кости пористыми и хрупкими, как известняк. Падение на бок с высоты роста практически гарантирует перелом. 

Прося бедного дедушку поднять больную ногу, я проверял симптом «прилипшей пятки» - основной клинический симптом при переломах шейки бедра. Симптом считается положительным, если человек не может оторвать стопу от земли. Отсюда и название. 

По всей видимости, - мысленно рассуждал я, - дедуля просто оступился и упал на бок. 

Для подтверждения (либо опровержения) диагноза необходимо было сделать рентгеновский снимок, а для этого требовалось транспортировать дедулю в травмпункт.

Учитывая, что коммуникация с дедушкой и так напоминала попытку объяснить квантовую физику котенку, мы не стали тратить силы на выяснение контактов родственников.

Набираю номер скорой. Механический голос диспетчера задает казенные вопросы и записывает мои данные. 

Время суток было удачным - пробок не предвиделось, поэтому водитель скорой связался со мной минут через десять. 

Находились мы, напомню, в глубине парка, куда на машине не подъехать. Оставив друга присматривать за дедушкой, я отправился к дороге, условившись встретить бригаду и помочь с носилками. 

Из подъехавшей машины неторопливо вышел доктор. Это был гладко выбритый лысый мужчина средних лет с усталым выражением лица и потухшими глазами. Он вяло пожал мою руку и, тяжело вздохнув, спросил, далеко ли нам придется идти. Голос был серый и безжизненный. 

Чтобы не усугублять его, и без того мрачное настроение, я немного преуменьшил расстояние и поспешил заверить, что на месте нас ждет мой друг- настоящий атлет, для которого переноска дедушек является настолько привычным делом, что мы справимся играючи. Доктор в ответ сдержанно хмыкнул:

— Понятно.

Обреченно вздохнув, как человек, идущий на плаху, он взял оранжевый ящик с укладкой препаратов и галантным жестом предложил вести его к пострадавшему. 

На мой резонный вопрос “а носилки?”, ответил уклонивым:

— Да это потом.  

Я не стал настаивать, чтобы не уязвлять его профессиональную гордость - каждому на работе важно знать, что привилегия решать, что именно нужно делать, остается за ним. Однако я все же счел нужным сообщить, что симптомы и обстоятельства травмы указывают на возможный перелом шейки бедренной кости. 

В этот момент он замер на полпути, словно пробудился от сомнамбулического сна, оценивающе просканировал меня новым взглядом, прищурился и настороженно спросил:

— Ты что, медик?

— Да, - коротко ответил я.

— М-даа, - многозначительно протянул доктор и пошел дальше. 

Он явно не был рад коллеге. Узнай он, что я, по иронии судьбы, травматолог, наверняка бы помрачнел еще сильнее. Я не по наслышке знаю, как врачи не любят сталкиваться по работе или лечить коллег других специальностей. Мало того, что те не соблюдают рекомендаций, считая себя самыми умными, так еще и на доктора оказывается дополнительное давление. 

Остаток дороги до скамейки мы прошли в гнетущей тишине. 

Издалека завидев моего друга, который сонно листал ленту соцсети, и не найдя сходств с описанным мною ранее атлетом, доктор перевел на меня осуждающий взгляд и красноречиво промолчал. 

Но стоило нам подойти к лежащему дедушке, как с доктором произошло разительное перевоплощение. Безжизненная апатия сменилась почти театральной энергичностью. Широкая, неестественная улыбка смяла его пухлое лицо в десятки морщин, отчего он стал похож на добродушную собаку породы шарпей. Он громко, почти по-домашнему, поздоровался, отчего дед сначала вздрогнул, а затем неожиданно засиял. 

Доктор, продолжая излучать дружелюбие, аккуратно присел на краешек скамейки и, положив руки на колени, мягко завел беседу:

— Ну что, отец, как самочувствие? Рассказывай, что стряслось? 

Появление доктора явно обрадовало и взбодрило нашего подопечного. Он было начал своё «Оймоой», но доктор с филигранностью опытного психолога мгновенно перехватил инициативу, переведя разговор в нужное русло. Его коммуникативные способности оказались на голову выше наших. 

Не прошло и пары минут, и вот уже наш дедуля послушно кивает, подтверждая, что падал, и так же уверенно мотает головой, отрицая потерю сознания и удар головой. 

Плавно подойдя к главному, доктор спросил:

— А где болит-то, покажи-ка, родимый.  

Дед оживился, обрадованный вниманием, и снова потянулся было к своему «оймоой», но доктор, будто не замечая, перебил:

— Ну-ка, подними здоровую ногу. Вот так! Молодец! А теперь другую подними - и сразу домой поедешь!

Я уже хотел заметить, что проверка симптома «прилипшей пятки» бесполезна, но вдруг увидел невероятное: дед оторвал больную ногу, несколько раз подвигал ею, выводя в воздухе круг, и аккуратно положил обратно. 

Доктор взглянул на меня с ехидной ухмылкой. В его глазах ясно читалось «Ну что, коллега, поторопился с диагнозом?». Вслух же он только одобрительно произнес:

— Отлично, отец!

Затем он совершил привычный ритуал: набрал в шприц аскорбиновую кислоту и отточенным движением сделал укол. Я прекрасно понимал для чего была вколота инъекция: наши люди часто оценивают квалификацию врача по наличию «укольчика», и без него неминуемы жалобы на «бесполезную скорую». 

Я стоял, испытывая смешанные чувства - то ли радоваться за деда, то ли корить себя за поспешный вывод, зря отнятое у коллеги время и глупое положение, в которое сам себя завел. 

Наша с другом миссия была завершена. Врач уже заполнял карту вызова, пообещав пробить данные дела и найти контакты родственников. Мы тихо удалились, оставив его заканчивать работу. 

Впечатление от прогулки было подпорчено, а щебет птиц стал казаться не радостным, а насмешливым…

2

Эту историю, словно прочитанную книгу, я бережно отложил на полку памяти, в отдел с занимательными эпизодами, чтобы при случае, поведать ее в уместной компании. Но вышло так, что пылью ей покрыться было не суждено - подходящий момент настал всего через несколько дней, в очередное мое дежурство.

Дело было в воскресенье. Как водится, в выходные дни первая половина дня для дежурного травматолога - время почти идиллическое, лишенное мышиной беготни между приемным покоем и операционной. Объяснение простое: подавляющая часть трудоспособного населения не торопится покидать пределы кроватей, стараясь компенсировать недосып за неделю. Этим они сводят риск получения травм до минимума. 

Исключение составляют разве что чернорабочие да те неуемные энтузиасты выходного дня, что встают пораньше, дабы в свободный день открыть в себе дремлющий талант мастера-золотые руки. Не важно, что талант этот за долгую жизнь себя не проявлял - люди уверены, что он, как прекрасная бабочка в коконе - ждет своего часа. Увы, бабочка в этот день обычно продолжает томиться в заточении, между тем как ее хозяина везут к нам с ранами от болгарки или стамески.  

К счастью, в то утро подобных страдальцев не было и мы с напарником (дежурных травматологов у нас двое) пребывали в состоянии безмятежной, зыбкой неги. 

Мы знали, что спокойствие на дежурстве подобно капризной женщине, легкомысленной по своей сути и готовой в миг сменить милость на гнев. А потому давали себе отчет в том, что эта благодать - явление мимолетное, и ценить ее нужно здесь и сейчас, смакуя каждый глоток. Мы разлили по стаканам кофе и вальяжно растеклись на креслах в ординаторской.

И вот в этой расслабленной атмосфере мне и захотелось извлечь из закромов памяти ту самую историю из парка. 

Художественные образы, хронологическая последовательность и многочисленные детали еще не успели замылиться, поэтому я живописно описал все, стараясь подать историю в ироническом ключе.

Собеседник слушал заинтересованно, участливо кивая. Примерно на середине моего повествования его будто осенило. Он хотел что-то вставить, но из деликатности промолчал, дав мне договорить до конца.

«А ведь этот дедуля, - после небольшой паузы сказал он, - лежит у меня в отделении. И у него действительно перелом шейки бедра.»

Стоит ли говорить, как я был удивлен? 

Коллега достал папку с рентгенограммами, быстро отыскал снимок нашего дедули и протянул его мне. Все встало на свои места: четко читался вколоченный перелом шейки бедренной кости. При такой травме отломки кости входят друг в друга, создавая иллюзию стабильности - пациент действительно может двигать пораженной конечностью, чем маскирует типичные клинические проявления и сбивает с толку при беглом осмотре. 

Я узнал от коллеги, что в пятницу дедушку прооперировали. Оказалось, в тот день, скорая все же отыскала его сестру, которая тут же забрала брата домой. На следующий день, когда улучшений не последовало, она снова привезла его в приемный покой нашей больницы.

«Очень матерая женщина.»- охарактеризовал он ее с ехидной ухмылкой. 

На мой вопрос, в чем заключается «матерость», коллега блеснул глазами и увильнул от прямого ответа:

«Сам увидишь, я вас познакомлю.»

В этот момент раздался звонок мобильного. Звонили из приемника. Привезли парня после падения с крыши. Дежурство официально началось…

3

Воскресенье выдалось на редкость насыщенным и изнуряющим. По окончании дежурства у меня было стойкое впечатление, что приняли мы пациентов со всеми мыслимыми травмами - от банальных переломов ключиц, лодыжек и пястных костей, до чего-то экстравагантного: инородных тел в самых необычных местах и взрывных ранений. 

По традиции, дежурство завершается утренней пятиминуткой. В лекционном зале собирается цвет больницы: профессура, заведующие, главный врач со свитой и рядовые врачи со всех отделений. Отдохнувшие за выходные, они полны сил и праведного желания подвергнуть критике каждое действие дежурной бригады. Особенно усердствуют пожилые корифеи, давно отошедшие от практической деятельности к преподавательской стезе. 

Их авторитетные мнения порой выражаются без должной оглядки на реальность, а порой и противоречат друг другу - иногда два профессора начинают отстаивать диаметрально противоположные суждения. В таких случаях спор между ними может продолжаться долго, но виноватым в итоге неизменно останется дежурный доктор.

Вообще, сам процесс утренней экзекуции порой напоминает сцену из фильма «Разборка в Бронксе», где главного героя, сыгранного Джеки Чаном, после продолжительной погони, бандиты загоняют в тупик между обшарпанных зданий пустынного района Нью-Йорка, где азиатская прыть уже не помогает, и методично закидывают пивными бутылками. Герой отбивается, уворачивается от летящих сосудов, но, разбиваясь в дребезги, те все же наносят свой урон. Сцена оканчивается тем, что поверженного азиата оставляют лежать в луже крови. 

Реальность, конечно, менее кинематографична. По консистенции и остроте замечания больше напоминают осколки от скорлупы тухлых яиц, нежели от битого стекла. Да и если врач в итоге и оказывается в луже, то жидкость эта явно не кровь. Но приятного от этого не больше. 

Когда пятиминутка завершилась, я вышел из конференц-зала и побрел по больничному коридору в сторону лестничной площадки. 

И тут меня окликнул знакомый голос:

— Али Асадулаевич, можно вас на минутку? С вами тут хотят познакомиться. 

Я обернулся и увидев голову коллеги, выглядывающую из приоткрытой двери одной из палат.

«А вот и обещанное знакомство», - догадался я. 

Палата встретила меня старческой затхлостью и запахом чего-то сладкого и приторного. Помещение было ярко освещено утренним светом - шторы были распахнуты настежь. Из двух коек одна была занята моим старым, во всех смыслах этого слова, знакомым, а рядом стояла полная женщина с фигурой матрешки и мой коллега. 

Я обратил внимание, как внешний вид дедули отличался от нашей первой встречи- побритый, с аккуратно приглаженными остатками волос, в чистой пижаме в синюю клеточку, он лежал на спине, уютно укрытый одеялом. Край одеяла он крепко держал в районе груди с вывернутыми кулаками, на манер зайчика из советского мультфильма. 

На лице застыла блаженная полуулыбка, а взгляд неотрывно был направлен на одну точку на стене напротив. 

Стоящая рядом женщина была невысокого роста, на вид ей было лет пятьдесят. Если бы потребовалось охарактеризовать ее внешность одним словом, это было бы слово «избыточность». На грубом бульдожьем лице ярко блестели губы, густо накрашенные розовой помадой. В тон им были подобраны очки в глянцевой оправе того же ядовито-розового цвета, формой напоминающие кошачьи глаза, что, в совокупности с нитевидными бровями, выглядело довольно экстравагантно. 

На короткой шее висело ожерелье из объемных зеленых бусин, нечто среднее между украшениями африканских амазонок и цыганских баронесс. Руки она держала у груди, сжимая телефон. На пухлых пальцах с длинным фигурным маникюром красовались громоздкие перстни. 

Женщина встретила меня восторженной, искрящейся улыбкой. Коллега между тем театральным жестом указал в мою сторону:

— А вот и он, Елена Николаевна. Тот самый доктор. Али Асадулаевич.

Я поздоровался. Лицо Елены Николаевны во время напыщенного представления продолжала сиять, будто она видела спустившегося с небес ангела, но в то же время я обратил внимание как ее зрачки быстро и оценивающе просканировали меня с головы до ног.

— Ой, как приятно вас наконец увидеть, Али Асадулаевич. Вы себе просто не представляете, как я ждала этой встречи! - Она всплеснула руками и прижала их к сердцу, - Наконец-то!

«Ого», - только и мелькнуло у меня в голове. Такого приема я не ожидал. 

— Ну чтож, я вас, пожалуй, оставлю, - с кривой улыбкой откланялся коллега и двинулся к выходу.

— Да, спасибо вам большое, - ответила Елена Николаевна и, не теряя улыбки, молча дождалась, пока дверь за ним не закрылась.

Оставшись без свидетелей, она обратилась ко мне:

— Я разговаривала и с врачом скорой помощи, и здесь о вас тоже говорили. Я знаю, что вы не прошли мимо моего брата, когда он попал в эту… чудовищную ситуацию. Пока все остальные делали вид, что не замечают. Я очень, очень рада, что остались в этом мире такие неравнодушные и порядочные люди!

Не стану кривить душой, я понимал, к чему движется дело. По сценарию в этот момент женщина должна была с судорожной поспешностью, в знак беспредельной благодарности, попытаться сунуть в карман моего халата денежную купюру. Моя роль в этом спектакле заключалась бы в попытке оказать деликатный отпор: «Ну что вы, что вы, ни в коем случае!» - попытке, в прочем, не слишком категоричной, чтобы после пары настойчивых фраз вроде «Это же от всего сердца!» купюра все же оказалась в предательски широком кармане. И тогда, сдавшись, следовало бы сдержанно пробормотать: «Спасибо, но не стоило…».

Сюжет стар, как мир. Однако в этот раз все пошло иначе…

Наклонившись к брату, она ласково, но громко, сказала:

— Валер, посмотри на доктора. Ну-ка. Узнаеешь?

Дедуля медленно перевел на меня затуманенный, блаженный взгляд. В палате повисла тишина. Я улыбнулся дедушке, понимая, что он меня не узнает. 

— Вы знаете, он у меня миролюбивый и жизнерадостный. Мухи не обидит. Прямо божий одуванчик, - она выпрямилась, - Но очень любит девушек. Ну, понимаете… ему нравится оказывать им внимание, ухаживать…

Наверняка на моем лице отразилось недоумение. Я не понимал к чему она ведет и зачем мне эти подробности, но продолжал слушать с вежливой, хотя и глуповатой улыбкой.

Между тем голос Николаевны становился все более грозным и раскатистым. Ее грубоватое лицо покрылось красными пятнами, а на шее вздулась и запульсировала вена. От прежней лучезарной улыбки не осталось и намека. Все более распаляясь, она продолжала:

— А благодаря этой малолетней, не побоюсь этого слова, шалашевки, мой брат теперь прикован к постели, - ее голос сорвался на визг и она со злостью ткнула пальцем в сторону окна, - и перенес операцию!

— Так, стоп, - подняв руку, наконец не выдерживаю я, - о ком вы вообще говорите?

— А вы что, не знаете?! - она истерично засмеялась, - Ооо, давайте я вам расскажу!…

И начался бурный, эмоциональный поток, из которого вырисовывалась совершенно неожиданная картина произошедшего. По версии сестры, Валера в тот злополучный денек мирно гулял по парку, а когда добрался до будки с мороженым, его взгляд привлекла молоденькая продавщица. Несмотря на солидный возраст, гериатрические изменения дедушки не затронули влечения к прекрасному полу. 

Проявив сугубо платонический интерес к миловидной девушке, проявляющийся желанием просто (это слово сестра особенно подчеркнула, то и дело настырно вдавливая его в речь, как гвоздь) поговорить, несчастный дедушка получил не просто неадекватную реакцию, но и грубый физический отпор. Девушка с брезгливой жестокостью оттолкнула Валеру, отчего тот упал на землю и больно ударился ногой. И пока он беззащитно лежал и не мог подняться, бессовестная продавщица как ни в чем не бывало продолжила заниматься своими делами. 

Не скупясь в неблагозвучных оценках нравственного облика девушки, Елена Николаевна к концу монолога приобрела багровый оттенок лица.

— Вы представляете, доктор, каких людей земля то носит?! - гневно сокрушалась она.

Я понимал, что ее версия не выдерживает критики и носит предвзятый характер. Эта история, обильно приправленная ядовитыми деталями, не могла быть рассказана немногословным дедулей и наверняка по большей части была соткана из обрывков и домыслов Елены Николаевны. Услышать версию второй стороны я, разумеется, не мог.

Да и по правде говоря, в тот момент мне меньше всего хотелось углубляться в этот омут. Воздух в палате был густым и тяжелым и мне становилось почти физически невыносимо в ней находиться.

Тщательно взвешивая слова, я избрал тактику вежливого отступления. 

— Елена Николаевна, ситуация, в которую попал ваш брат, действительно очень неприятная, - начал я, стараясь чтобы в голосе звучало сочувствие, а не одобрение ее теории, - Самое главное сейчас - это его выздоровление. Не опускайте голову, я уверен что все будет хорошо. А мне, к сожалению, уже пора на операц…

Я не успел договорить. Елена Николаевна мягко, но в то же время цепко ухватила меня под локоть, и, заговорила с прежней приторной доброжелательностью:

— Ой, знаете, я наконец добралась до сути. У меня будет к вам небольшая просьба…

Улыбка медленно стала сходить с моего лица.

— Я очень бы хотела, чтобы вы дали показания в суде, - продолжала она, не отпуская моей руки, - эта вертихвостка ведь должна получить то, что заслуживает!

Чувствую как постепенно теряю самообладание. Одно дело помочь попавшему в трудное положение человеку, и совсем другое оказаться вовлеченным в судебные тяжбы по мутному делу. Быть инструментом в чужих играх в мои планы уж точно не входило. Мягко, но настойчиво высвобождаю руку:

— Мне действительно уже пора на операцию, - соврал я, сделав шаг к двери. - Давайте мы обсудим это как-нибудь в другой раз. 

— Конечно-конечно, - осклабилась Елена Николаевна, - давайте я запишу ваш номер телефона…

Ничего не ответив, я вышел и притворил дверь. Покидая палату, мой взгляд скользнул по лицу дедули. Оно было спокойным и безмятежным, уголки иссохших губ слегка приподняты. Больше я никогда его не встречал.