Шарль Бодлер

Наш "таинственный незнакомец" оказался на этот раз не таким уж и таинственным ))

Виной тому, прежде всего, вторая цитата, из программного стихотворения "Альбатрос".

Даже то обстоятельство, что я выбрал не самый удачный, прямо скажем, перевод этого стихотворения, сделанный Владимиром Владимировичем Набоковым в 1924 году, не помешало многим с уверенностью определить автора!

Впрочем, были и те, кто догадался сразу!

Искренне горжусь читателями нашего блога ))

В постскриптуме можно будет посмотреть это стихотворение в переводе Набокова целиком: все-таки большинство из нас было воспитано на переводе В. Левика, который по праву считался "вершиной советской школы перевода".

Впрочем, лично мое мнение сводится к тому, что идеального перевода "Альбатроса" на русский язык пока нет. Как и многих других стихотворений из нашумевшего в свое время сборника "Цветов зла".

Кстати, на мое мнение о слабости набоковского перевода, разумеется, повлияли критерии самого Набокова, сформулированные им почти сорок лет спустя (10 апреля 1958 года), в многократно цитированных нами "Лекциях по русской литературе". Приведу их полностью, поскольку они нам еще не раз пригодятся.

"В причудливом мире словесных превращений существует три вида грехов. Первое и самое невинное зло — очевидные ошибки, допущенные по незнанию или непониманию. Это обычная человеческая слабость — и вполне простительная. Следующий шаг в ад делает переводчик, сознательно пропускающий те слова и абзацы, в смысл которых он не потрудился вникнуть или же те, что, по его мнению, могут показаться непонятными или неприличными смутно воображаемому читателю. Он не брезгует самым поверхностным значением слова, которое к его услугам предоставляет словарь, или жертвует ученостью ради мнимой точности: он заранее готов знать меньше автора, считая при этом, что знает больше. Третье — и самое большое — зло в цепи грехопадений настигает переводчика, когда он принимается полировать и приглаживать шедевр, гнусно приукрашивая его, подлаживаясь к вкусам и предрассудкам читателей. За это преступление надо подвергать жесточайшим пыткам, как в средние века за плагиат.

...Оставляя в стороне вышеупомянутых врунов, безобидных болванов и беспомощных поэтов, можно выделить три типа переводчиков, не имеющих никакого отношения к трем названным ступеням грехопадения, однако не застрахованных от тех же ошибок. К ним относятся: ученый муж, жаждущий заразить весь мир своей любовью к забытому или неизвестному гению, добросовестный литературный поденщик и, наконец, профессиональный писатель, отдыхающий в обществе иностранного собрата. Ученый муж, можно надеяться, в переводе будет точен и педантичен: сноски он дает на той же странице, что и в оригинале, а не отправляет в конец книги — с его точки зрения они никогда не бывают исчерпывающими и слишком подробными. Боюсь, что трудолюбивая дама, корпящая в одиннадцатом часу ночи над одиннадцатым томом какого-нибудь собрания сочинений, будет куда менее точной и педантичной. Но суть не в том, что ученый делает меньше грубых ошибок, чем труженица. Суть в том, что, как правило, и он и она безнадежно лишены хоть какого-нибудь творческого дара. Ни знание, ни усердие не заменят воображения и стиля.

Но вот за перо берется подлинный поэт, одаренный и тем и другим, и между сочинением собственных стихов находит отдохновение, переводя что-нибудь из Лермонтова или Верлена. Обычно он либо не знает язык подлинника и безмятежно полагается на «подстрочник», сделанный не столь блестящим, но значительно более образованным человеком, либо, зная язык, не обладает педантичностью ученого и опытом профессионального переводчика. В этом случае чем больше его поэтический дар, тем сильнее искрящаяся рябь его красноречия замутняет гениальный подлинник. Вместо того чтобы облечься в одежды автора, он наряжает его в собственные одежды.

Теперь уже можно судить, какими качествами должен быть наделен переводчик, чтобы воссоздать идеальный текст шедевра иностранной литературы. Прежде всего он должен быть столь же талантлив, что и выбранный им автор, либо таланты их должны быть одной природы. В этом и только в этом смысле Бодлер и По или Жуковский и Шиллер идеально подходят друг другу. Во-вторых, переводчик должен прекрасно знать оба народа, оба языка, все детали авторского стиля и метода, происхождение слов и словообразование, исторические аллюзии. Здесь мы подходим к третьему важному свойству: наряду с одаренностью и образованностью он должен обладать способностью к мимикрии, действовать так, словно он и есть истинный автор, воспроизводя его манеру речи и поведения, нравы и мышление с максимальным правдоподобием".

Но вернемся к Бодлеру и его "Альбатросу".

Несмотря на то, что даже перевод Левика, на мой взгляд, недостаточно хорош (как минимум тем, что вместо шестистопного ямба выбран четырехстопный анапест), -- мощь оригинала такова, что заставляет все новые и новые поколения поэтов предпринимать попытки перевести это чудо на русский язык...

Жаль, конечно, что Марина Цветаева не добралась до "Альбатроса"...

Впрочем, у нас есть "Плаванье" в ее переводе ))

"Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!

Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!

Пусть небо и вода — куда черней чернила,

Знай — тысячами солнц сияет наша грудь!

Обманутым пловцам раскрой свои глубины!

Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть,

На дно твое нырнуть — Ад или Рай — едино! —

В неведомого глубь — чтоб новое обресть!"

Стихи Бодлера, впрочем, и в оригинале, в родной Франции были приняты далеко не всеми с восторгом .

"Цветы зла" вышли впервые 25 июня 1857 года тиражом 1100 экз. В этой редакции "Альбатроса" еще не было, он появился во втором издании (в 1861 г.)

Уже две недели спустя начался суд по поводу нарушения общественной морали, который в итоге наложил штраф в 300 франков и запрет на публикацию "самых непристойных стихотворений сборника".

Конечно, это привлекло гигантский интерес публики, но запрет на публикацию шести стихотворений нарушил тщательно выстроенную нумерологию сборника,

Запрет этот продержался почти сто лет и был снят только в 1949 году.

Тем не менее, именно эта книга сделала знаменитым поэта, практически неизвестного до этого за пределами Латинского квартала.

До "Цветов зла" имя Бодлера ассоциировалось с переводами Эдгара По (которым он посвятил 17 лет жизни) и литературной критикой в значительно большей степени, чем с поэзией.

Все изменилось в один момент. Даже Гюго, бывший в тот момент в эмиграции (с помощью поиска желающим легко будет найти и перечитать заметку о нем в нашем блоге), сразу поздравил Бодлера с редкой наградой, -- "по сути, с терновым венцом".

Последовало второе (обновленное больше чем на треть) и третье издания, но на этом прижизненные публикации "Цветов зла" закончились.

В итоге к "Цветам зла" можно отнести 162 стихотворения и, конечно, это главная книга Бодлера.

"Читатель с мирною душою,

Далекою от всех грехов,

Ты не читай моих стихов,

Глухою дышащих тоскою.

Коль ты не дружен с Сатаною

И не пошел на хитрый зов,

Брось! Не поймешь моих ты слов

Иль Музу назовешь больною.

Но если взором охватить

Ты бездну мог, не замирая,

Читай меня, чтоб полюбить;

Взалкав потерянного рая,

Страдай, сочувственно скорбя,

Со мной!.. Иль прокляну тебя!"

Для целей нашего блога важна также весьма специфическая проза Бодлера, -- очерк "Вино и гашиш как средства для расширения человеческой личности" (из которого была взята первая цитата), "Парижский сплин", который а также книга "Опиоман", из которого была взята третья, последняя загаданная цитата.

Впрочем, перечитывая их, просьба учесть, что нашему поколению, взращенному на антибиотиках и анальгетиках, сложно понять степень востребованности наркосодержащих веществ во времена, когда сифилис, к примеру, был одной из основных причин смертности европейцев.

"Всегда нужно быть пьяным. В этом все: это единственная задача. Чтобы не ощущать ужасный груз Времени, который давит нам на плечи и пригибает нас к земле, нужно опьяняться беспрестанно. Чем? Вином, поэзией или истиной - чем угодно. Но опьяняйтесь! И если порою, на ступеньках дворца, на траве у обочины, в мрачном одиночестве своей комнаты, вы почувствуете, пробудившись, что опьянение уже ослабло или исчезло, то спросите у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов, у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поет, у всего, что говорит, - спросите, который час; и ветер, и волна, и звезда, и птица, и часы ответят вам: "Время опьяняться! Для того чтобы не быть страждущим рабом Времени, опьяняйтесь; опьяняйтесь непрестанно! Вином, поэзией или истиной - чем угодно!" 

"Да, счастье можно теперь купить за один пенни и унести с собой в кармане жилета. Экстаз можно закупорить в бутылку, душевный мир - пересылать по почте!"

P.S. Обещанный перевод Набокова:

"Бывало, по зыбям скользящие матросы
средь плаванья берут, чтоб стало веселей,
великолепных птиц, ленивых альбатросов,
сопровождающих стремленье кораблей.

Как только он людьми на палубу поставлен,
лазури властелин, неловок и уныл,
старается ступать, и тащатся бесславно
громады белые отяжелевших крыл.

Воздушный странник тот,- какой он неуклюжий!
Та птица пышная,- о, как смешит она!
Эй, трубкою тупой мазни его по клюву,
шагнув, передразни калеку-летуна...

Поэт похож на них,- царей небес волнистых:
им стрелы не страшны и буря им мила.
В изгнанье,- на земле,- средь хохота и свиста
мешают им ходить огромные крыла".