Шах и мат

Бывало, на Ваньку найдёт – и он рисовал зачем-то дом, совсем не похожий на его. Дом был с треугольной крышей и одним окном, с трубой, из которой шёл дым – его Ванька всегда рисовал фломастером красного цвета почему-то. Фломастер скрипел, когда Ванька давил на него из всех сил, а на листе оставались кривые, но очень смелые, совсем не детские, линии. 

Ванька часто забывал закрыть фломастеры и терял колпачки – они пересыхали. От этого на фломастер давил ещё сильнее: выводил человечков – два больших, как великаны. И один маленький. Это он, Ванька. Держит трёхпалыми руками-линиями маму – женщину с ворохом волос всегда жёлтых, как солнце. И папу, из строгого чёрного контура. Это – в углу рисунка – велосипед. Трёхколёсный велосипед – это большое счастье. Здорово бы кататься на велосипеде всегда-всегда, даже не спать и не есть, а только всегда кататься. И не тогда, когда ты этот велосипед у Федьки Костюкова отвоевал (а попробуй, отвоюй ещё), и не тогда, когда можно, а даже и зимой по сугробам, а даже и ночью. И подпись на листе: «Я и мама и папа». И пониже «Я вас люблю». 

Таких рисунков у Ваньки был целый альбом. И непонятно же, зачем их вообще и рисовать, когда один за другим листы он изрисовывал ровно теми же контурами и ровно в тех же цветах. Разве что нажим иногда чуть сильнее. Особенно в дни, когда кого-то из друзей забирали родители. Сначала мамы и папы откуда-то берутся (интересно, откуда берутся родители?). Вот, например, когда они пришли к Федьке, они ему сразу стали много улыбаться. И называли его всё время Феденькой (хотя кому, как не Ваньке, знать, что никакой он не Феденька, а Федька-бандит – и всё время дерётся, как что не по его). Привезли один раз большого робота на батарейках, и Федька его всем на зло включал в игровой – и никому в руки не давал, только смотреть. 

А потом Федьке сказали, что за ним приехали родители, и чтобы он собирался. И никогда ещё, кажется, Федька не натягивал колготы с улыбкой. 

Ваня ждал, когда за ним тоже придут его родители. Мама – с золотой шевелюрой, папа – в коричневом пиджаке. 

Один раз к Федьке приходили дядя с тётей – они были не его родители. Он это точно понял, когда услышал, что тётя дяде на ухо нашептала «Лопоухий какой-то». Ваня не знал, кто такой «лопоухий», решил, что это как-то связано с лопухами – и обиделся. Это ведь большая взрослая ошибка – думать, что он, Ванька, ничего не понимает, и что его можно лопухом обзывать вот так запросто. 

_______ 

«Иван Сергеевич! И-ВАН СЕР-ГЕ-Е-ВИЧ!» 

Люда из всех медсестёр самая добрая. Иногда на полдник дают печенье «Топлёное молоко». Его можно размочить чуть-чуть в чае, очень вкусно получается. Люда знает, что Иван Сергеевич «Топлёное молоко» страшно любит – и приносит ему, если кто-то не взял. 

– Иван Сергеевич, идёте на турнир? Там все ваши собрались уже. Вот, возьмите трость. 

Задремал. 

Иван Сергеевич всегда играл за чёрные. Ещё отец ему говорил, что негоже играть за белых сыну красного офицера. Вроде, и противостояние другое, и уж и отца нет как 30 лет, а вишь, никуда не денешь принцип. 

А ещё он никогда-никогда не пропускал турниров. Такова душа человеческая, таково нутро Ивана Сергеевича в частности – что дОлжно быть какому-то сражению, противостоянию. А если его снаружи нет, оно так разгорается внутри, что туда, на это сражение с самим собой, уходят все силы. Ну и ещё Ивану Сергеевичу нравилось играть в шахматы, потому что за всю историю его здесь житья – его ещё никому не удалось обставить. «Старички» уже больше от скуки играли, а у «новеньких» если и был запал, то и после двух партий пропадал. 

«Шах и мат!». 

Один за другим падали на деревянную доску белые короли. 

И Иван Сергеевич всегда улыбался. 

Когда-то он учил сына играть в шахматы – и тот даже занял почётное второе место в городском турнире школьников. Но то было, кажется, целую вечность назад. Интересно, как он сейчас выглядит? 

Когда Алексей приезжал в последний – и единственный раз, он привозил фотографии его, Иван Сергеевича, внука. Он тогда ещё подумал, что внук страшно похож на его деда, что до революции служил крепостным под Калугой. Тимофей Ильич – ну точно, и нос, и глаза. А бороду подрисуй – дак и вообще не отличить. 

– А и приехали б вместе? 

– Ну, отец, какой приехали. Егор сейчас с матерью – я их отправил отдыхать перед школой. А вернутся – сам понимаешь, сборы, школа начнётся. Там не до чего. Ладно, поеду. 

То три года назад и ещё сто двадцать восемь дней сверху было. 

«Иван Сергеевич! И-ВАН СЕР-ГЕ-Е-ВИЧ!» 

– Вот оно, ваше. Глядите-ка, тоже от Вани. 

Люда рассказывала, что с Детского дома письма придут. Бабушкам и дедушкам – от внуков. И сказал ещё: «Социальный проект». И в слове «проект» звук «йе» ещё сказала. 

В конверте – рисунок. Мальчик-каракуля с коричневыми волосами, трёхпалыми руками-чёрточками. Правую руку тянет к другой чёрточке-руке, побольше. Человек повыше – с серой пепельной бородой и в коричневом пиджаке. На ногах – круги ботинки. На фоне дом с треугольной крышей (из трубы идёт почему-то красный дым) и велосипед в углу. И подпись: «Я и дед». И ещё пониже: «Дед я тебя люблю». 

«Иван Сергеевич! И-ВАН СЕР-ГЕ-Е-ВИЧ!» 

– Иван Сергеевич, идёте на турнир? Там все ваши собрались уже. Вот, возьмите трость. 

– Не пойду сегодня, Люда. Уходи. 

В этот день в Доме престарелых была нешуточная шахматная борьба. 

Белые побеждали чёрных. Чёрные – белых. 

«Шах и мат!».