Шагнуть одновременно

Кэйа с усталым вздохом опустил весь свой груз на каменную дорожку и уселся в кресло: холодное, жёсткое, оно приятно леденило распаренную и натруженную спину. Задрал голову вверх, посмотрел на серо-ватное небо, прислушался к окружающим звукам. Зима на винокурне стрекотала сверчками мороза, звенела инеем и серебряными каплями. Несколько дней назад над Мондштадтом прошёл быстрый дождь, а теперь он застыл на столе, деревьях и цветах прозрачной карамелью. Пахло дымом от горевших каминов, чем-то томительно-пряным, свежей водой и, самую малость, хвоей и живицей. Поместье все-таки украсили к празднику — не с тем былым размахом, о каком он помнил с детства, но перила балкона кололись ярко-зелёным падубом, в окнах мелькали огоньки рождественских свечей, на дверях скручивались в кольцо яркие, пушистые венки, а по периметру вокруг дома были выставлены кадки с молодыми соснами. Винокурня приобрела скромно-торжественный вид; она словно ждала кого-то, важного, нужного гостя, чтобы в зимних сумерках показаться во всей красе.

Когда зажгутся по тропинкам фонари, когда окна превратятся в медовые соты и осветят собой каждую снежную пушинку, сосульку и льдинку — поместье засверкает, заискрится, будто сокровищница, полная драгоценных камней.

Жаль, что Кэйа этого не увидит.

Дом ждал кого-то, глубоко дышал в этом ожидании. Но не его, нет. Кэйа просто случайный гость, мотылёк, привлечённый светом, вот и все. На Рождество у него другие дела и планы, там, вдали, за стенами города: в таверне, на площади, в кабинете, наедине с собой. Он просто пришёл, чтобы не откладывать это путешествие в долгий ящик. И скоро уйдёт. Вот и все.

…Уже несколько лет Дилюк спрашивает за пару дней до праздника:

— Тебя ждать на Рождество?

Он не спрашивает «ты придёшь?», не говорит «я приглашаю тебя», он выбирает безликое, равнодушное «тебя ждать?» и произносит это так мимолетно, между делом, повернувшись спиной, наклонивший за новым бокалом, не смотря в глаза. В первый раз, услышав это, внутри Кэйи что-то раздулось, заполнило собой, что даже дышать трудно стало от радости, от предчувствия чего-то хорошего. Но сотни иголок проткнули воздушный шар надежды — мгновенно и без сожалений — Кэйа согнулся на стойке, ощущая внутри пустоту. Так ведь не спрашивают, когда по-настоящему ждут, так говорят, чтобы поставить галочку на самом бесячем пункте: забыть и забить. Наверняка Дилюка попросила Аделинда, или верх взяли приличия, или ещё что. Самому Дилюку было все равно. Ведь если он действительно чего-то хотел, то выглядел совсем по-другому. Кэйа помнил, как это было — словно тебя берут в огненное кольцо, из которого не вырваться, и не хочется из него вырываться. Дилюк умел просить — не словами, так взглядом. А теперь он даже не смотрел.

Кэйа улыбнулся. Отпил вино — доселе сладкое, оно вдруг загорчило.

— Увы, не ждать. Уже договорился с парнями из отряда, да у сестры Розарии были на меня планы. Кто ещё сделает кассу таверне?.. Зайду потом, передам всем подарки.

Тихо сидящая до этого Розария продолжала молчать. Только взглянула на него почти со злостью. Никто не знал, где она проводила сочельник: растворялась туманом, исчезала. И не собиралась менять свою традицию. Дилюк обернулся. Моргнул несколько раз своими махровыми, пушистыми ресницами — взмах крыльев бабочки. Тихо ответил «ясно». И больше не возвращался к этой теме за весь оставшийся вечер. Кэйа почувствовал, что сделал все правильно. Иногда поступать правильно — это больно.

После он успокоил Розарию, сказал, что пошутил, что не собирается мешать ее планам. Небо над ними щерилось клыками звёзд, глухо билась о причал лодчонка. Она посмотрела на него и ушла, будто разочаровавшись.

Годы шли. Дилюк спрашивал «тебя ждать?» как заевшая пластинка, Кэйа легко отвечал «нет», а потом, также легко, обнаруживал себя глубокой ночью, вглядывающимся в позолоченные окна поместья. Он выискивал там Дилюка — и не находил. Надеялся, что тот подойдёт к окну, заметит, найдёт, выбежит, скажет что-то верное… Что-то, что сломает, проломит толстый лед отчуждения. Скажет «я тебя ждал», «пойдём», «останься». И где-то там, в дверном проеме, будет висеть омела, они застынут — и глаза Дилюка будут гореть ярче любых свечей, и Кэйа потянется к его губам, к нему, ведь нельзя пойти против традиций — и губы найдут губы и, может быть, все будет хорошо.

Но Кэйа смотрел и смотрел, а годы шли, снег падал и таял. И все просто — было.

И в этот год все повторилось. Лишь может тени на лице Дилюка были темнее, разочарованнее, лишь может Кэйю так и подмывало ответить «да» и посмотреть, что же с этим будет делать Дилюк, как выкрутится из ситуации. Розария встала и ушла, так и не дождавшись их перепалки. Кэйа нашел ее за воротами, глядящей на воду и далекие холмы. Она курила, обняв себя за плечи. Снежинки на ее руках были похожи на серебряные родинки.

— Ты чего сбежала?

— Почему ты не соглашаешься? — ответила она вопросом на вопрос.

— Потому что… — Кэйа небрежно рассмеялся и встал рядом. — Господин Дилюк спрашивает для проформы. Он не ждёт, что я приду. Ты же его знаешь.

— Так не ждёт, что спрашивает об этом каждый год, — сказала Розария.

— Он просто воспитанный и вежливый.

Розария хмыкнула. Кэйа знал, что однажды два этих полуночника-мстителя пересеклись, и после этого уважение Розарии к Дилюку скакнуло вверх сразу на несколько пунктов. Все чаще в их спорах она брала сторону Дилюка, все чаще как-то понимающе молчала, следя за их разговорами. Немного, самую малость, но Кэйа ревновал: казалось, они показали друг другу что-то тайное, личное, а его оставили позади.

— Ну а ты сам? — она посмотрела на него, прищурившись. — Как бы ты позвал его провести Рождество вместе?

Кэйа задумался. Подобрал несколько мелких камушков и бросил их в озеро. Хороший вопрос. Спросить прямо — вот уж нет. Надо было сделать это витиевато, спокойно, чтобы, если ответом было «нет», стало не слишком больно. Он бы спросил между делом, словно бы это было неважно, словно не об этом он думал и не на это надеялся.

Он бы спросил…

Вот черт.

— Вот именно, — камней у Розарии не было, но были слова. Она бросила их ему в лицо и ушла, не прощаясь. — Два дурака.

Кэйа решил, что в следующем году все будет по-другому. Отложил это сомнительное дело в самый потаенный уголок души. Может, они действительно разучились говорить друг с другом нормально, разучились просить, а, может, и Розария ошибалась. Может, Дилюк в своём путешествии по Снежной растерял не только веру в справедливость, но и часть себя самого. Он подумает об этом потом. Через год.

В канун Рождества Снежная напомнила о себе ещё раз — горой подарков, которую доставил аэростат, видавший в своей жизни более счастливые времена. Экспедиция вспомнила о доме и людях, ее ждущих, и не поскупилась на гостинцы. Их было так много, что верхняя коробка почти касалась потолка — можно было бы водрузить на него звездочку, и самая странная елка в Мондштадте была бы готова.

По холлу пробежало радостное возбуждение. Все столпились около горы, толкались локтями, шушукались. Джинн вышла вперёд, прокашлялась, оглашая и так понятную всем весть:

— Магистр Варка и другие участники экспедиции подготовили нам всем рождественские подарки. Я буду зачитывать каждую записку — подходите и забирайте. — Она вытянута первый свёрток, прищурилась, неуверенно протянула: — Кажется, здесь какая-то ошибка… У нас ведь нет Миколы?..

Красный аки вареный рак, Мика шагнул вперёд, схватил коробку и убежал. Джинн побледнела, встретилась глазами с Кэйей: кажется, произошла культурная апроприация, Варка, а это точно был он, с удовольствием включился в издевательство над их языком, и имена всех присутвующих обрели уменьшительно-ласкательное звучание.

— Лизанька, — сказала Джинн.

И вокруг затрещали молнии.

— Барсик-Брюсик.

— Альбедушко.

— Хофманчик.

— Клишечка…

— Розочка?..

Как хорошо, что Розария этого не слышала.

Вскоре самообладание ее покинуло — или Джинн просто решила прекратить экзекуцию. Последние открытки она зачитывала с промедлением, называя всех нормальными именами. На одной коробке, небольшой, но увесистой, она побледнела так, что Кэйа даже забеспокоился. Именно эту коробку она протянула ему в самом конце, когда ажиотаж стих, а холл опустел. И вторую, вдогонку. Бумажки Джинн изорвала в мелкие хлопья, так что тайна издевательства Варки над его именем осталась нераскрытой. Печально.

— Кэйа, — сказала Джинн, — один из подарков был для Дилюка. Сможешь ему передать? Пожалуйста? Кажется, я ещё долго не смогу смотреть ему в глаза…

Он взял коробочку в руки: внутри что-то глухо перекатывалось.

— Без проблем, — откликнулся Кэйа.

Передаст или оставит в таверне, в этом не было никакой сложности. Так он думал.

Вот только Чарльз считал иначе. Он выставил на стойку деревянную кадку, из которой пахнуло укропом и смородиновым листом.

— О, вы собираетесь на винокурню, капитан? Захватите с собой малосольных огурчиков? Я давно обещал Аделинде — моя собственная рецептура: хрустящие и чуть остренькие!

— Нет, я не… — но Чарльз не слушал его возражений, подталкивая кадку все ближе.

— Спасибо, капитан! С Рождеством!

А потом передачки на винокурню посыпались хуже снежного кома. Гай передал письмо и подарок отцу, Розария протянула набор метательных кинжалов «мы с ним обсуждали, что они просто отличные», Сара — торт-полено, патрульные рыцари — букетик астр для Моко и Хилли, Барти из гильдии виноделов — корзину с баночками мёда и джема для Эльзера. И все повторяли, как это срочно, как они благодарны капитану, что он, такой хороший и добрый, доставит все эти гостинцы в самый канун Рождества… Кэйа, навьюченный со всех сторон, заподозрил заговор. Но ходить по всем этим людям и отдавать посылки обратно было куда сложнее, нежели просто совершить неспешную прогулку до поместья. Если пойдёт сейчас, то к вечеру уже обернётся… Кэйа выругался — про себя!, плюнул — метафорически!, поудобнее перехватил сумки и двинулся в путь.

…Так он и оказался на винокурне. Где-то на полпути начала ныть спина. Желая сократить дорогу, он пошёл напрямик по холму, поскользнулся на мокрой траве, и рассол из кадки вылился на его одежду. Замечательно, великолепно. Лучший парфюм, если ты хочешь соблазнить опохмеляющегося алкоголика. Так он и оказался на винокурне, надеясь как можно быстрее отдать все дары волхвов и просто приятных людей — и уйти, пока ещё не стало слишком поздно. И нет, это он не о времени. Хотя зимние сумерки были уже совсем близко, сиреневым цветом они окрашивали годы и лес, облака постепенно редели, уступая место черничной ночи…

Аделинда словно почуяла его появление. Вышла из дома, завернувшись в мягкую шаль крупной вязки, протянула к нему руки. Быстро поцеловала в щеку, рассмеялась.

— Кэйа! Ты все-таки пришёл! Как хорошо! Проходи, уже почти все готово…

Улыбка прилипла к губам. Мысли заметались осиным роем, лихорадочно и больно жаля.

— Нет-нет, прости, Ади. Я уже пообещал, что пойду на вечеринку в ордене. Традиция, знаешь… Просто принёс подарки: тут и для тебя, и Эльзера, Таннера, девочек… И, — на секунду голос его прервался, слова изломались на подлете, рухнули подстреленными птицами, — для Дилюка тут тоже есть. Вот эти три. Положишь под елку или в носок над камином? А я пойду, да, дела… С Рождеством.

Он понимал, что причиняет этим боль. Видел ее следы на опустившихся уголках губ, в том, как Аделинда сжала руки в кулаки, комкая шаль. Надо было просто оставить все подарки, написать коротенькую записку и убежать. Не расстраивать женщину, которая когда-то давно своими ласковыми прикосновениями залатала в нем рваные дыры.

— Ты не останешься? — спросила она тихо.

— Прости, не могу, — также тихо ответил он.

Аделинда глубоко вздохнула, прикрыв глаза. Но после посмотрела на него мягко, принимающе.

— Взрослый занятой мальчик, — сказала она и погладила его по волосам. — Но ты же придёшь, как и всегда, чуть позже? Мы все тебя ждём. Всегда. 

— Конечно, приду.

— Хорошо, — она присела рядом, аккуратно поводила пальцами по сверткам, — спасибо, что занёс. Я соскучилась по огурчикам Чарльза! Обязательно оставлю тебе плошечку, они великолепны… Но перед уходом можешь, пожалуйста, сделать одно дело? Для меня?

— Для тебя — все, что угодно, — честно ответил Кэйа. Он уже расслабился, уверившись, что буря миновала, что он не стал причиной для грусти.

Аделинда улыбнулась.

— Господин Дилюк ушёл с часу назад к запруде, проверить, не натворили чего слаймы. Сходи за ним, скажи, что пора домой. Смеркается, да и…

Кэйа чуть не прикусил язык. Бездна! Нет, нет и нет. Он не собирался, он не хочет встречаться с Дилюком. С Дилюком, который спрашивал «тебя ждать?», с Дилюком, который — может быть! — на самом деле его ждал. Из года в год. А может, и не ждал. Это все Розария и ее глупые намеки. Но как же это — найти его, передать наказ Аделинды и свалить, помахав ручкой? Даже для их подобия отношений это было максимально странно.

Может, после такого Дилюк и не позовёт его никогда больше. Но он обещал Аделинде.

Идти до озерца совсем недалеко. Но в чем коварство зимы — сиреневые сумерки окончательно ложатся на долину за секунды. Небо — чистое, но снежинки — немые, невесомые феи — парят в воздухе.

Кэйа идёт и думает: я просто позову и уйду, я просто позову и уйду, я просто…

Но когда в его жизни хоть что-то — было просто?

…Он замечает Дилюка издали. Не Дилюка даже, а силуэт, белоснежный, прозрачный и призрачный, танцующий в серебряных грезах водопада. На несколько долгих секунд сердце прекращает биться. Дилюк снял пальто. Остался в одной кремовой, воздушной муслиновой блузе — Кэйа помнил ее по редким, вымершим званым вечерам. Свет одинокого фонаря тщетно пытается изрезать собой густую, фиолетовую тьму. Шумит вода. Стучит забившиеся в почти агонии сердце.

У красоты есть много определений и понятий, но то, что видит Кэйа, нельзя назвать только этим словом.

Дилюк танцует на водной глади с мечом напереве, от его шагов по воде бьются круги. Он так легко перебрасываете меч из одной руки в другую, играючи переступает с камня на камень. Рукава раздуваются лебедиными крыльями.

И волосы.

От водопадной измороси и мороза с Хребта они, распущенные, стали седыми, почти белыми, белее пера чайки. Все алое ушло, спряталось, ведь глаз Дилюк не открывает — ступает наощупь, доверяя своей интуиции. Он танцует под звон капель, под свист рассекаемого воздуха, изгибы тела, туман волос, не для кого-то, для себя. Вот она — прелесть жизни на отшибе, вдали от города и любопытных глаз. Только зимняя ночь, звезды и одиночество. И Кэйа, которого не должно здесь быть. Кэйа, который случайно наступает на замёрзшую лужицу. Треск почти незаметен, но слух Дилюка улавливает фальшивую ноту. Он резко останавливает, распахивает глаза. Смотрит прямо на него. Но этого алого все равно слишком мало, непозволительно мало, и, когда Дилюк говорит «ты здесь», Кэйа просто идёт к нему навстречу, шлепая по песку и воде.

Ему не нравится это бесцветье. Дилюк может быть каким угодно — безразличным, далеким, принадлежащим не ему — но только не таким, пепло-призрачным.

— Ты пришёл? — говорит Дилюк. И смотрит, прошивая насквозь, пригвождая к месту, — Ты пришёл, — повторяет он, сам себе не веря.

Что тут сказать? Кэйа ведь действительно пришёл. Как он может уйти? Как он может — остаться?

Вместо ответа он кладёт свои руки на белые волосы, осязает подушечками пальцев каждый — холодный, ломкий — чувствует-видит, как от прикосновений к ним вновь возвращается цвет. Каплями крови на снегу. Вина на скатерти. Багрянцем в тумане. Пахнет от Дилюка чистой водой и неожиданно чем-то цитрусовым и остро-пряным. Кэйа вдыхает этот запах и чихает.

— Будь здоров, — говорит Дилюк неловко, пока Кэйа трёт нос, и добавляет: — я варю глинтвейн. Ты останешься?

— Безалкогольный, конечно же?

Кэйа уточняет против воли — все сегодня идёт не так. Стать бы сейчас рыбой — и уплыть, а.

Брови Дилюка — тоже белые — досадливо изламываются.

— Из вина, конечно же. Как будто бы ты стал пить что-то иное, — он кидает эти слова обиженно. Первое удивление схлынуло, он вновь заворачивает себя в кокон равнодушия, не дождавшись ответа, опускает взгляд на ноги и круги на воде, порывается уйти. Кэйа хватает его за руку, останавливая, поражаясь своей смелости и холоду бледной ладони. Им обоим холодно — дрожь, начинаясь с кончиков пальцев одного, перескакивает на другого, как вибрация или резонанс.

— Ты действительно меня ждал? — вырывается само собой, повисает в воздухе, разрывается в шуме водопада и молчании Дилюка.

— Да, — говорит он, — ждал. Каждый год. Отпусти. И иди, куда шёл. Куда ты всегда идёшь на Рождество. Счастливого праздника.

— Да подожди ты!

Они оскальзываются на мокрых камнях, чуть не падают, студеная стена воды накрывает их с головой, когда наконец-то тела находят опору. Они прошли сквозь водопад, и теперь стоят за его завесой, спрятанные от всего мира, мокрые и дрожащие.

— Дам тебе сухую одежду, обсохнешь и пойдёшь, — устало говорит Дилюк. Капли падают на его лицо, с волос и ресниц, скатываются, зависают на подбородке. — Заждались уж поди.

Кэйа качает головой. Подходит ближе, обнимает, устраивая руки на его спине. Вздыхает. К черту.

— Единственный, кто меня ждёт, это ты.

Дилюк коротко, безрадостно смеётся, но обнимает тоже. Пропускает сквозь своё тело жар пиро. Они стоят — долго, медленно согреваясь, будто идти некуда. Будто они уже пришли, куда хотели.

— Мне было страшно согласиться, — признается Кэйа. — По твоему лицу, знаешь ли, сложно понять: хочешь ты этого или… Особенно, если ты на меня не смотришь.

— Мне тоже было страшно спрашивать, — также честно отвечает Дилюк, — и когда ты говорил «нет», я думал, что это правильно, что у тебя уже другая жизнь. Другие приоритеты. Ценности. Важные люди. Что хоть кто-то из нас смог оставить прошлое в прошлом. Я вот не смог. Нелегко быть однолюбом, но другого мне не надо. И продолжал спрашивать, дурак.

«Два дурака» вспоминает Кэйа недавние слова Розарии и мысленно соглашается с ее вердиктом. Исправлению не подлежат. Потом в голове что-то щёлкает с такой силой, что почему-то перестают держать ноги.

Однолюб — это ведь о любви? Это только что было признание?

Приходится отстраниться, разорвать объятия, чтобы взять лицо Дилюка в свои руки, чтобы он не смог спрятать глаза, румянец на щеках, дрожащие губы. Кэйа так давно не видел его таким: живым, настоящим, говорящим о себе и своих чувствах. Чувствах к нему, архонты!

— Ты меня любишь? До сих пор? Когда?

Почему?

Дилюк открывает рот, но сразу же прикусывает губу. Кивает, опуская голову вниз, будто смиряясь с поражением. Кэйа понимает, что не дождётся ответа, не сейчас. Но и так ли он нужен, если ответ кроется в них самих, в каждом вдохе, в каждой секунде их прожитой жизни.

— Я тебя люблю, — говорит Кэйа, ему страшно от того, что делает с ним это признание. Словно ломаются и сращиваются кости, словно что-то внутри встаёт на место.

Дилюк резко вскидывается. Огонь во взгляде — такой яркий, такой желанный. Теперь, отныне и вовеки, — только его.

Над ними — только серые, немые скалы, да морозные воды, никакой омелы и в помине. Но губы все равно находят губы, так, как должно быть, как хотелось целую вечность, о какой не ведают даже боги.

Все происходит не так, как мечтал Кэйа. Это не Дилюк ведёт его за руку к дому, это он сам идёт первый, крепко ее сжав и не собираясь отпускать. Звезды над ними все ещё щерят клыки — или улыбаются? — и винокурня впереди манит теплом, светом и домом. Кэйа идёт, чувствуя, как нечто огромное, тоскливое-голодное, падает с плеч, исчезает, потому что рука Дилюка — в его руке, и их ждёт Рождество, вечер, ночь, утро, целая жизнь — вместе. Жизнь, где тебя всегда ждут, где тебя любят. Чувствуя, что наконец-то поступил правильно, и это не больно, хотя и больно, но чуть-чуть, как сдирать корочку со старой раны, чтобы обнаружить, что она давно зажила.

Они останавливаются около двери, чтобы шагнуть в эту новую жизнь одновременно.