Щенок бульдога

Всё начинается с того, что у тебя заводится собака.

Не «ты заводишь», нет. Куда тебе собаку, в гостинице ей рады не будут, да и денег — самому бы прокормиться, и будущее слишком неясно. Просто однажды возвращаешься к себе по тёмной, снег никак не выпадет, стылой декабрьской улице, ветер подхватывает окостеневшие от мороза палые листья, тащит их следом, они стучат и скребут по мостовой, как собачьи когти. Кажется, что за тобой бежит собака — чуть поодаль, словно не решается подойти.

Ты усмехаешься, похлопываешь по бедру, не вынимая руки из кармана, мысленно говоришь: рядом. И невидимая собака идёт рядом, и не оставлять же её теперь на улице, сам позвал, и потом — так ведь и проживёшь всю жизнь без собаки. Входя в гостиницу, ты слегка придерживаешь дверь, но сосредоточенно смотришь перед собой, делая вид, что один, как всегда, и о том, что за тобой тихонько трусит собака, никто не догадывается: ни мальчишка-коридорный, который сообщает тебе, что почты снова нет, ни горничная со свежими полотенцами, стучащая в соседний номер. Ночью собака похрапывает на коврике возле твоей кровати, и впервые c июля ты не просыпаешься в предутренний гнилой час от боли в плече и сна, который хуже неё.

Через пару дней ты начинаешь краем глаза видеть собаку — то на улице, когда сворачиваешь за угол, и она спешит следом, то у левой ножки кресла, когда перелистываешь газетную страницу. Оказывается, это бульдог, белый, с рыжими пятнами на морде, как был у соседа, ты смотрел на него из окна и мечтал, что у тебя будет своя собака, но отец запретил об этом даже заговаривать. Вырасту, обещал себе ты, обязательно заведу собаку, бульдога, такого же; Цезарь его звали.

Твоему бульдогу, однако, это имя явно не подходит: совсем другой характер, он у тебя не полководец и политик, скорее философ, ценитель простых радостей, вроде ростбифа, куриных хрящей и местечка у горящего камина. Гораций, хмыкаешь ты, если уж вспоминать школьную латынь... бульдог поднимает голову, смотрит выжидающе, ты повторяешь: «Гораций?» — он встаёт и подходит к тебе. Значит, Гораций.

Приближается Рождество, которое тебе ещё две недели назад не с кем было праздновать. Теперь ты заходишь в магазин и рассматриваешь собачьи ошейники, вопросительно вскидывая бровь в сторону Горация. Ему не нравится ни один; да и зачем ошейник, пёс идёт у ноги сам, не обращая внимания ни на других собак, ни на кошек, ни на проносящихся мимо посыльных. Но тебе приятно думать, что в этом году ты можешь купить кому-то рождественский подарок. Деньги, впрочем, стремительно тают, надо съезжать из гостиницы и либо перебираться из столицы в городок попроще, либо искать съёмное жильё без претензий, за которые твоя гостиница берёт столько же, сколько брала бы за подлинную роскошь; чего стоят один этот балдахин над кроватью и фестоны на шторах, затхлый бархатный ужас.

Удивительно, но в тот же день, когда тебя посещает эта мысль, случайно встреченный знакомый упоминает о милой квартирке, которую сдаёт его дальняя родственница. На радостях ты ведёшь его обедать, потом смотришь квартиру. Дороговато, но квартира славная, гостиная и две комнаты, одна наверху. Хозяйка предполагала сдавать двоим холостякам, но, узнав, что ты врач и собираешься завести практику, предлагает отдать комнату за гостиной тебе под кабинет. Мысль удачная, из комнаты есть отдельный выход на лестницу, пациентам не придётся встречаться друг с другом в гостиной, а тебе давно пора заняться делом. Ты спрашиваешь, не будет ли хозяйка возражать против собаки; не будет, и это решает дело.

Из гостиницы ты съезжаешь назавтра — вещей немного, даже не приходится нанимать фургон — и начинаешь обживаться на новом месте. Вечерами читаешь Горацию вслух из газет, или какую-нибудь книгу, или рассказываешь, что было этим летом. Пёс слушает внимательно, ты временами ждёшь, что он вот-вот ответит, потом начинаешь этого побаиваться. Как говорится, если вы беседуете с собакой, значит, вы одиноки, если собака беседует с вами, значит, вы сошли с ума.

Сходить с ума тебе решительно не хочется, то есть, нужна какая-то компания, как бы ни было тебе тяжело с людьми. Люди, впрочем, бывают разные, бывают, надо полагать, даже те, с кем несложно сосуществовать; таких, скорее всего, единицы, не компания, но компаньон — тебе нужен компаньон. Например, можно представить, что в комнату за гостиной, где ты думал обустроить кабинет, нашёлся сосед, как раз такой: не унылый твердолобый обыватель, служащий в скучной конторе, нет, человек увлечённый и интересный, с которым можно поговорить и о ерунде, и о серьёзном, можно не разговаривать и при этом не чувствовать вечной неловкости... в общем, говоришь ты Горацию, полная моя противоположность.

Он действительно на тебя не похож, этот новый сосед. Чем он занят целый день? Почему то приходит под утро, — хотя явно не после разгульной ночи, где он пропадает? — то целый день проводит дома, курит, читает у себя, или возится с какими-то непонятными предметами и бумагами, которые ты видишь иногда на угловом столе в гостиной? У него вечные посетители, люди самые разные, как говорит квартирная хозяйка, их ничто на первый взгляд не объединяет — зачем они приходят? Как-то раз ты столкнулся на лестнице с представительным мужчиной и лишь после понял, что это был известный политик, чей портрет ты видел в газетах. Ещё приходила необычайно красивая молодая дама, одетая изысканно и модно, сосед беседовал с ней в гостиной не менее получаса, а в пробирке на угловом столе ещё неделю стояла красная роза. Или этот проныра с нездоровым цветом лица, крысиными усами и быстрыми тёмными глазками, который появляется довольно часто — он кто?

Ты слышишь, как сосед напевает себе под нос, у него прекрасный слух, иногда он играет на скрипке, надо признать, мастерски, хотя мелодии бывают странные, если это вообще можно назвать мелодиями; слышишь, как беседует с очередным посетителем, — и подавляешь порыв прислушаться, задержавшись на лестничной площадке у двери гостиной, как недостойный — слышишь, как выбивает трубку о каминную решётку, как у него на столе булькает и шипит, как порой почти взрывается что-то во всех этих колбах и пробирках, которые тебя озадачивают.

А потом однажды, четвёртого марта, — тебе это по некоторым причинам запомнится — проснувшись раньше обычного, выходишь в гостиную, где он завтракает. Хозяйка, привыкшая к твоим поздним подъёмам, ещё не накрывала для тебя и не варила на твою долю кофе. Ты, разобидевшись на весь мир, звонишь, сухо сообщаешь, что не отказался бы позавтракать, и садишься на своё место. На столе лежит свежий журнал, заглавие одной из статей подчёркнуто карандашом, и ты невольно пробегаешь статью глазами.

— Что за несусветная чушь! — восклицаешь ты, бросая журнал обратно на стол. — В жизни не читал такого вздора!

— О чём вы? — спрашивает сосед.

— Да об этой статейке, — отвечаешь ты, тыча яичной ложечкой в журнал, прежде чем приняться за завтрак. — Вы, я вижу, её уже прочли, раз подчеркнули заглавие. Не отрицаю, написано с выдумкой. Но она меня раздражает. Без сомнения, теория какого-нибудь диванного бездельника, который рождает складные парадоксики в уединении своего кабинета. На практике это неприменимо. Посмотрел бы я на него в переполненном вагоне третьего класса подземки, спроси его кто, чем зарабатывают на жизнь его спутники. Дам тысячу против одного, ничего у него не выйдет.

— И потеряете деньги, — спокойно замечает Шерлок Холмс. — А что до статьи, это я её написал.

Но всех, конечно, интересует, куда ты дел бульдога.

И был ли у тебя вообще бульдог, если на то пошло.