Щенок

Учитель притащил его, как бродячего щенка, блохастого такого, грязного и озлобившегося щенка. Уж не знаю, где Учитель подобрал его, быть может в одном из приютов, где таких сотни. Но он, это братец Гобэй-то, стоял за спиной Учителя Инсанны, вцепившись пальцами в рукав его одежд и глядя на всех нас исподлобья, словно прикидывал уже кто станет бить, а кто просто ударит в спину. На меня он глянул и сразу ощерился волком, чувствует, значит, что я из тех, что подставит и бровью не поведет. А может позавидовал дорогой ткани моего ученического одеяния, у него-то самого только самые дешевые рубашка да штаны. В приюте шибко не разгуляешься. Дядюшка говорит, что тамошние заправилы пропивают все деньги, которые Император выделяет им на содержание беспризорников. Оно и видно.

За ужином Гобэй ел так, словно кто вот-вот отберет у него тарелку и вышвырнет из-за стола: оглядывал искоса соседей по столу, глотал мясо и хлеб, почти не жуя, давился сиропом со льдом. Я и с первого взгляда заподозрил, что в приюте ему приходилось драться за корку черствого хлеба, но теперь только укрепился в своей догадке. Братец Гобэй был слишком худым, почти тощим, почти как мелкие воришки, сидящие в темнице у дядюшки. Да только и те чуть поупитанней будут.

— Эй, братец, — я поднялся со своего места, — ты голоден? Можешь взять мою долю, я наелся.

Конечно же я соврал ему. Соврал небрежно, как умеет только племянник вельможи, научившийся лгать и недоговаривать раньше, чем иные учатся говорить. К своей доле мяса я этим вечером даже не притронулся — аппетита не было, а новому братцу надо было отъедаться. Пусть. Мне не жаль. У нас тут не приют, мы за плошку похлебки и корку хлеба драться не станем.

— Санэ, — Учитель закончил трапезу первым и поднялся со своего места, — Проводи после ужина Гобэя в его спальню.

— Да, Учитель, — я вскочил со своего места склонил голову, принимая указания, — Доедай, братец Гобэй, скорее. Отходить ко сну скоро.

Я уселся напротив него, разглядывая беззастенчиво. Наверное, если бы не голод и постоянные драки в приюте, братец Гобэй мог бы вырасти красавцем, как наш Учитель. Серые глаза, строгое лицо с резкими чертами, темные волосы, едва достающие до плеч. Наверное, в приюте часто за них хватались во время драки, вот братец Гобэй и остриг. Я-то свои волосы ни за что не обрежу, хоть пытать меня станут.

— Настоящие? — братец Гобэй проглотил остатки мяса и утер губы рукавом, пренебрегая всеми манерами, — Ну?

Я даже сперва не понял, о чем братец говорит, и лишь потом проследил за его взглядом и коротко усмехнулся с долей самолюбования.

— Нет, братец Гобэй, — я довольно накрутил высветленный локон на палец, — Травы и порошки из лавки завариваю и... Сам видишь. Нравится?

Братец Гобэй не ответил. Я не обиделся. Такие, как он, не умеют ценить красивых вещей, потому что никогда их не имели. Дядюшка говорит: «Нищего накорми — он ложку унесет». Я бы добавил: а после укусит руку, которая его кормила. Но Учитель Инсанна взял Гобэя к нам, значит, так надо. Учитель не ошибается.

Ученические спальни располагались в восточном крыле, куда я и повел братца, когда тот наконец отодрал грязные пальцы от края стола. Спальни были обставлены богато: низкие широкие кровати с резными изголовьями, пуховые перины, шелковые одеяла с вышитыми знаками удачи. У каждой кровати — тумба из красного дерева, на тумбе — масляная лампа под абажуром из рисовой бумаги. На стенах свитки с каллиграфией самого Учителя. У окна — низкий столик для чаепитий.

— Ну вот, братец, располагайся, — я прислонился к дверному косяку, — Завтра рано вставать. А я пойду. Спать хочется.

Спать мне не хотелось, но уйти нужно было поскорее. В груди расцветало что-то страшное, словно цветок, что был замурован в клетку изо льда, вдруг начал расправлять лепестки и ломать лед, превращая его в режущее до крови холодное крошево. И смотреть на братца было невыносимо — так цветок все быстрее раскрывался, а в груди становилось горячо и тесно. А еще хотелось убивать. Каждого, кто отнимал хлеб у братца Гобэя, каждого, кто бил его. А потом прийти к нему в ученическую спальню и прижать к груди, осыпая поцелуями щеки и сомкнутые веки, стыдливо избегая касаться губами губ.

Тогда я еще не знал, что с годами моя внезапно вспыхнувшая страсть не пройдет даже когда братец Гобэй будет влюбленно смотреть на Учителя, даже когда будет бегать по его мелким поручениям, надеясь заслужить хоть один взгляд как на юношу, а не ученика... Даже когда Учитель отречется от него за оплошность, а братец придет ко мне, в резиденцию моего дядюшки, и рухнет на колени, пряча лицо в моих ладонях. Тогда я ничего не знал, но уже желал защитить братца Гобэя от жестокости мира.