СЕРДЦЕ УКРАИНКИ.

Пламя свечи, колеблясь, озаряет ступеньки, лестница кажется крутой и скользкой. На втором этаже свеча гаснет, и мы долго и безуспешно зажигаем спичку за спичкой: ветер порывисто дует из разбитых окон. Наконец, всё в порядке — свеча горит опять. Оградив пламя ладонью, мой провожатый, Сергей Иванович, входит в квартиру.

На кухне мы находим лампу и зажигаем ее. При лампе кое-что можно осмотреть.

Здесь жили немцы. Немецкая семья, глава которой приехал на жительство в Кировоград. Он был здесь шефом мельничного об'единения — готовил хлеб для отправки «нах фатерланд». На бандеролях немецких газет, валяющихся на полу, можно прочесть его фамилию — Зайдлер. Доктор Отто Зайдлер, Кировоград, Новгородская улица.

Квартира в немецком вкусе. Если зажечь вторую лампу — а она стоит на подоконнике, — можно разглядеть всевозможные многокрасочные виньетки, нарисованные на обоях. Виньетки изображают снежные горы, вазы с фруктами, жареных цыплят, море перед закатом солнца, стадо овец, дачную веранду. Вот о том, что произошло в этой-то квартире, в этой комнате, я сейчас расскажу.

Отто Зайдлер сначала приехал один. Потом он выписал из Германии семью. К тому времени уже многие немцы выписали на Украину семьи. Всё чаще и чаще на улицах Кировограда стали появляться немки. Они ходили в туфлях на деревянных подошвах. Были открыты специальные парикмахерские, кино и кофейни для немцев. Русских сюда не пускали.

Итак, в числе прочих немок, на Украину приехала фрау Зайдлер с семилетним сыном Ульрихом. По случаю приезда семьи герр Зайдлер обратился на биржу труда с требованием прислать ему прислугу. Биржа послала Нину Викентьевну Соловьеву.

Нине Викентьевне — 22 года. Она из Кировограда, но перед войной училась в Харьковском пединституте на факультете иностранных языков. После оккупации немцами Харькова Нина пыталась пробраться на восток или к партизанам, но не смогла. Прошло много времени прежде чем ей удалось попасть в родной город, в Кировоград. Она долго скрывалась от немцев, но потом вынуждена была пойти на регистрацию, согласно приказу, на бирже труда. Поскольку она знала немецкий язык и имела неоконченное высшее образование, биржа труда сочла ее подходящей кандидатурой на должность прислуги в семействе Зайдлер.

Так попала Нина Викентьевна к Зайдлерам. Ей выдали два белых фартука и три наколки на голову. Над изголовьем ее кровати фрау Зайдлер прибила четыре открытки с тирольскими видами, одну открытку с изображением марширующих штурмовиков, две открытки с целующимися голубями и табель наказаний, где значились кары, ожидающие прислугу за провинность. Я видел этот табель. Тут предусматривалась и поломка посуды, и невежливость, и небрежность, и неловкость, и неопрятность…

Ассортимент наказаний был значительно менее разнообразен. Это были, главным образом, наказания голодом. Небрежность наказывалась лишением завтрака. Неопрятность — лишением обеда. Невежливость приравнивалась к поломке посуды и каралась лишением пищи в течение суток. Начиная с графы «дерзость», домашние средства считались исчерпанными, и в графе наказаний значилось «полиция». Ведению полиции подлежал также «вызывающий вид».

Нина Викентьевна прослужила у Зайдлеров около двух месяцев. Как-то она, обмывая посуду, разбила тарелку. Ей сделали строгое замечание и лишили суточного довольствия. Всё это было в порядке вещей и регламентировалось табелью проступков. Но после того, как правосудие свершилось, фрау Зайдлер обнаружила, что у прислуги недовольный и вызывающий вид: тогда прислугу препроводили в полицию. Здесь Нина Викентьевна просидела в карцере четыре дня и вернулась осунувшаяся, с опухшими ногами.

На этом инцидент с суповой тарелкой закончился. Впрочем, фрау Зайдлер стала замечать, что после карцера появилась у ее прислуги какая-то угрюмость. Все попытки устранить угрюмость домашними средствами не имели успеха. Угрюмость оказалась стойкой. И так как это свойство характера не предусматривалось табелью о проступках, фрау Зайдлер снова отправила Нину Викентьевну в полицию. На этот раз Нина Викентьевна просидела в карцере десять дней. Она возвратилась из карцера и через несколько дней убила фрау Зайдлер ударом утюга в висок и пробралась в Чигиринские леса к партизанам.

...Наутро мы снова приходим в эту квартиру. С нами молодая девушка, белокурая, голубоглазая, невысокого роста.

Девушка рассказывает:

— Дело было под вечер. Вот тут фрау стояла, а тут я. Она ко мне после карцера каждый день придиралась. Всё ей плохо, всё ей не так. Ну, и на этот раз привязалась. Я кастрюлю чистила. Фрау говорит: плохо, вычисти еще раз. Я еще раз вычистила. Она говорит: плохо, чисть в третий. Вычистила в третий. Она говорит: почему у тебя дерзкий вид? Я говорю: никакой не дерзкий, самый обыкновенный. Чисть, говорит, кастрюлю в четвертый раз за дерзкий вид. Хорошо, можно в четвертый. Она говорит: ты о чем задумалась? Нет, отвечаю, не задумалась.

— Тебе опять в полицию хочется? — Нет, не хочется. — А почему у тебя фартук грязный? — Какой же грязный, совершенно чистый. — Чисть, говорит, кастрюлю в пятый раз за то, что фартук грязный. Я почистила в пятый раз. Ну, конечно, мне обидно, очень обидно. Ведь я в вузе училась. И вот прислугой стала. Очень горько. Не удержалась, заплакала. Она спрашивает: почему у тебя злые слезы? — Какие же, отвечаю, злые, просто обыкновенные. — Нет, говорит, злые, чисть в шестой раз. Вычистила в шестой раз. Ты, говорит, работаешь без покорности. Чисть в седьмой. Тут у меня всё потемнело в глазах, ничего не помню. Помню только, что утюг был почему-то очень тяжелый, насилу его подняла. Ударила. Она упала, кричит. Но в квартире никого нет. Я еще раз ударила. Потом побежала по лестнице. Бегу и думаю — куда?..

Она перебежала улицу, пробежала еще три переулка, и вошла в первый попавшийся дом. Там за столом сидел мужчина лет сорока семи, рабочий. Она немного знала его. Хозяйка подавала ему ужин. Нина Викентьевна попросилась переночевать.

— Ну, что ж, ночуй, — сказал хозяин. Он молча, не спеша, с'ел тарелку борща, а потом сказал:

— Ты вот что! Ты кровь утри с рук и с лица, так лучше будет.

Нина Викентьевна начала вытирать ладонями кровь и потеряла сознание.

Она очнулась в каком-то подвале. Было очень темно. Она ощупала стены. Стены были кирпичные и сырые. Она приподнялась, упала и опять потеряла сознание.

Утром ее разбудил толчок. Перед ней на корточках сидел хозяин. Он спросил.

— Немца убила?

— Немку.

— Понятно, — сказал он, — всю ночь по городу тарарам. Всюду ищут. Ты пока тут сиди. Хозяйка тебе есть принесет. Слышишь меня?

— Слышу.

— Ну, значит, сиди...

Она провела в подвале неделю. Когда тревога в городе несколько улеглась, хозяин провел ее к одному своему знакомому, имевшему связь с партизанами. И вот однажды утром Нину Викентьевну перевезли в телеге с сеном сначала в Смелу, а потом в так называемый Черный лес. Так она попала к партизанам.

Мы уходили из квартиры. Сергей Иванович аккуратно закрывает дверь на замок, мы спускаемся по лестнице и прощаемся с Ниной Викентьевной. Я смотрю, как она уходит по тротуару — маленькая, белокурая, с виду такая хрупкая.

— А знаете, — вдруг говорит Сергей Иванович, угадав мою мысль, — ведь она после, у партизан, стала известной разведчицей. Не раз участвовала в нападениях на немецкие штабы. Правда, не скажешь, глядя на нее?

— Не скажешь.

Вечером мы с Сергеем Ивановичем снова встречаем Нину Викентьевну. Мы встречаем ее в кино, недавно открытом в наскоро приспособленном здании. Она сидит в фойе, рядом с другой девушкой. Они разговаривают и смеются. Сергей Иванович спрашивает про соседку Нины Викентьевны:

— Вы видите эту девушку? Вы знаете, кто она. Это Людмила Соловьева.

Я поражен. Так вот она, знаменитая в здешних местах Людмила, которая, работая уборщицей в одном из домов, занятых немцами, заложила мину в подвал и взорвала дом вместе с его обитателями. Я смотрю на нее. Да она совсем девочка! Ей лет шестнадцать-семнадцать, не больше.

Беретик, синий жакет. Вид школьницы десятого класса. Быстрые, внимательные глаза, розовые щеки.

И глядя на этих двух девушек, сидящих в фойе кино, я думаю о той великой силе ненависти к врагу, которая создает героев из самых обычных, рядовых людей, о той безмерной ярости к немцу-захватчику, которая вдохновляет на подвиг и взрослого и подростка, и бойца с автоматом, и женщину с оружием, подкарауливающую врага в темноте, на улице оккупированного города.

// Е. ГАБРИЛОВИЧ.