С широко закрытыми глазами

– Ой, она упала! 

– Кто? 

– Дочка! Дочка упала! - и женщина инстинктивно бросается к своей дочке, которая одета в грязные сырые лохмотья.

– Нельзя! Вы что! Мотор же идет! – я так же инстинктивно хватаю ее за руку. 

Кино в большей степени создается за кадром, и в большой степени не режиссёром и не оператором. Нельзя сказать, что они тут вообще не при чем, но от их профессионализма зависит только половина успеха фильма. Оды о божественном сонме главных режиссёров и операторов споют еще не раз, поэтому я напишу о тех людях, на которых кино держится. Большую часть текста я написал во время съемок и сейчас, внеся несколько правок, публикую.

За несколько последних месяцев я не спал дольше 4 часов. Сон все-таки - важнейшая из потребностей. Мне дали проверить это лично. 

– Дружище! Мы поедем в Можайск! Дел там немного, фильм поснимать, – сказал Егор, и так всё и началось. 

Меня взяли на работу в студию «3Т», которая снимала фильм «Викинг». Работа была административная, и, хотя я хотел начать свой карьерный путь как минимум со сценариста-соавтора полного метра с участием Кевина Спейси и Мадса Микельсона, я согласился, потому что мой интерес к тому, как выглядит кино изнутри, затмевал всё остальное. 

– Я не думаю, что будет очень уж тяжело. Все-таки это съемка кино, а не работа на шахте, – сказал мне Егор, когда мы сели в автобус, наполненный рабочими.  

 Это была работа на шахте. 

 Первый съемочный цикл проходил в славном городе Можайске. Не буду описывать вам, что и как там было устроено, эти детали были бы утомительны, но постараюсь передать общую картину. 

 Чем-то это действительно было похоже на работу шахтеров на Аляске. Мы жили в пансионате в 40 минутах езды от того места, где проходили съемки. Просыпались мы совсем ночью – приходилось включать фонарик, чтобы дойти до столовой. Работники столовой, судя по всему, не знали о развале Советского Союза, поэтому по старым добрым традициям с утра давали жирнющую кашу и котлету с макаронами. Не проснувшийся живот, который привык к мюслям и творожку, получал миллион калорий, от чего начинал недоумевающее урчать. 

Вообще первые дни я чувствовал себя как Будда, спустившийся из своего Дворца к людям. Так вот как они живут. Так вот как они работают. 

Дальше, через силу, надо было донести себя до автобуса, где находился только один бодрый человек, который радостно желал тебе «доброго утра» — это был второй режиссер - и упасть без чувств на сиденье. В полусне мне казалось, что я стою около студии «3Т» и говорю своему начальнику Андрею вместо восторженного «Конечно – конечно! И генератор подниму, и лишний час не посплю!» – «Знаете, я как-то обдумал все. Пожалуй, я не буду браться. Боюсь, не выдержу». 

Открываешь глаза - зрачки начинают фокусироваться - выходишь из автобуса. Добро пожаловать в 17-часовой рабочий день. 

Первое время я, конечно, думал, что не может же так быть каждый день. Но оказалось, может.

Я был приставлен ко второй съемочной команде, которая не занималась непосредственно работой с актерами, а снимала больше общие планы, как, например, проезды всадников. Это и хорошо, работу с актерами мне бы все равно нормально посмотреть не дали бы, а посмотреть, как огромный табун лошадей с всадниками мчится тебе навстречу – это зрелищно.  

Поскольку я понятия не имел, что за фильм мы снимаем (сценария я к тому моменту не читал, а спросить у режиссера «ну что тут у вас?» я не мог), мне приходилось додумывать смысл сцен. Забегая вперед, хочу сказать, что, если я стану известным человеком и мои зарисовки найдут, они окажутся более успешными, чем сам фильм впоследствии. 

Все знали свое место на площадке, каждый из этих людей понимал, за что он ответственный и что он должен делать. Все, кроме меня. Мои полномочия простирались на все сферы съемочной группы, и приходилось вовлекаться во все и везде. Поскольку это был мой первый большой проект (в отличие от других работающих со мной на одной должности – они почти все были ВГИКовцами), первое время я ходил и смотрел на происходящее вокруг. 

Я старался писать рассказ о съёмках у себя в голове. Поскольку времени и места записывать не было, я бесконечно повторял придуманное у себя в голове, чтобы не забыть что-то интересное. 

 Одна из таких деталей по стилю напомнила мне Георгия Данелию. На одном из блоков съемок в шатер, где грелись сотрудники, забежал парень, который работал администратором и должен был находиться в одном из домов князя. На дворе стоял страшный холод, и всем сказали, что сцена будет недолгой, и как только съемка кончится, нужно сразу бежать греться. Но парень был ответственный и к этому моменту был уже на посту, и рекомендации уже не услышал. Дубль прошел, все ушли, а его забыли. Он три или четыре часа стоял, переминался и ждал, пока его позовут. Рация села, и он, бедняга, продрог настолько, что говорить не мог. 

Забежав в палатку, он почти упал на обогреватель, который был раскален до предела. Мы с него сняли ботинки и несколько пар носков, чтобы попытаться отогреть его промокшие ноги. Ему было очень больно, его ноги стали как будто ледяными столбами. Казалось, эта боль замерзла в нем. Он раз за разом задерживал дыхание и пытался перетерпеть ее, повторяя между вдохами, что он скорее всего лишится ноги. 

К счастью, все обошлось. Получив справку об обморожении, он неделю сидел дома грелся, а студия засчитала это как больничный. 

Поскольку администрация приезжала на площадку почти первой (за исключением еще больших неудачников в виде департамента грима), мы видели, как лес, где снимали «Викинг», наполняется десятками и сотнями людей. Пиротехники, операторы, ассистенты, конюхи, каскадеры, костюмеры, реквизиторы, художники, дольщики, дублеры, актеры и прочие, прочие, прочие начинали работать в едином порыве, чтобы успеть «отснять световой день». Трудно было поверить, что все они работают не в каком-то хаотичном порядке, а по четкому плану, составленному много месяцев назад.

 Но еще труднее было перетаскивать генератор, проваливаясь в снег по колено.

 Вообще, слово «генератор» теперь производит на меня эффект «собаки Павлова» - меня бьет дрожь, если кто-то произносится слово рядом со мной. Нил Деграсс Тайсон просто никогда в своей жизни не таскал генератор и поэтому утверждает, что тяжелее Сверхновых звезд во Вселенной ничего нет. 

Тащить заправленный генератор с одного съемочного места на другое – вот что самое тяжелое во Вселенной. Иногда я физически чувствовал, как у меня хрустят позвонки. 

 Но интерес побеждал чудовищный недосып. Интерес шел красной нитью через этот рабочий ад. Интерес к работе, интерес к фильму, интерес к людям, которые окружали меня. Представьте себе сотню людей, которые занимаются тем, чем они хотели бы заниматься, и за это им еще и платят. Почти все, начиная от человека с лопатой и заканчивая операторами-постановщиками, готовы были в свои единственные свободные две минуты за день обсуждать, чем именно «Дольче Вита» лучше, чем «8 с половиной», и сжег ли Тарковский корову на самом деле. 

И тут же возникает вопрос. Ведь все эти люди не первый раз снимают кино. Они не первый раз погружаются в кинопроизводство. Как при наличии стольких крутых людей мы имеем 1-2 хороших фильма за десятилетие? Почему на выходе мы почти всегда имеем пластмассовые сюжеты, клиповые съемки и такую игру актеров, как будто у них есть неписаное правило: «кто первый напряжет лицевую мышцу, у того начальник Мединский»? 

У меня были свои ответы на эти вопросы. 

Но и у буфетчицы Людмилы были свои. 

– Людмил, ну вот как же так получается? Почему смотреть ничего нельзя? —спрашиваю я ее в очередной раз, придя за чаем в двойном пластмассовом стаканчике и несъедобной сушкой. 

– Ну, как-как….Это все потому, что западное копируем, а надо свое ведь снимать! – отвечает мне Людмила и режет лимон. – В Союзе ведь не копировали, а свое снимали. 

– А может просто какие-то технологии потеряли? 

– Какие технологии? Сюжет придумал, камеру поставил и продюсера нанял, чтоб кричал. При чем тут технологии, когда людей нет.

– Ну а может….

– Че может? Отвлекаешь меня тут своими вопросами, а у меня вон массовка вафли красть пришла. Так! А ну идите отсюда! Это только для сотрудников! У вас свой буфет есть! Идите-идите! 

Массовка представляется мне единым странным существом. Оно медленное, неповоротливое и все время недовольное. Эти люди – как будто часть декорации Полоцка. 

-А чёй-то режиссер ухотел? Дубль, шоли? 

-Да пошли они, твою мать, пятый раз снимем.

-Агась, я еще с этими санями. Их двигать надо, они, сука, тяжелые как не знаю что. 

-Когда ж харчишки-то дадут? А то уж голод да холод в народе. 

-Да. Говорят, отпустят скоро. Нужно тока подождать немного. 

Было ощущение полного погружения в атмосферу древности. Собственно, я не удивлюсь, если именно такие люди и свергли Николая II или Василия Шуйского. 

В противовес актерам массовых сцен можно было противопоставить одного человека, в котором энергии было больше, чем во всех бразильских женщинах во время карнавала, вместе взятых. 

Это был глава каскадеров, который непосредственно ставил трюки – Дмитрий Николаевич. 

Неизменно небритый, в длинном пуховике футбольного клуба «Милан», он носился по площадке и заикающимся, гипнотизирующим голосом ставил трюки каскадеров, которые беспрекословно ему подчинялись. Я ни разу не видел, чтобы Дмитрий Николаевич отсутствовал на площадке. Я ни разу не видел, чтобы он проспал. Я проспал больше него. 

А я проспал один раз.

Всегда вежливый и замученный, он внушал надежду, что все-таки это можно пережить. 

Но один раз я видел то, что все-таки дало мне основания перестать думать, что это робот, а не человек. 

Уже шел 12-ый день съемок в Москве, и уже по десятому разу снимали одну и ту же сцену, и все никак не могли снять. Съемка проходила на крыльце главного дома Князя. День был не такой холодный, и почти все были на улице, но несколько человек все-таки оставалось в глубине дома, так, чтобы не попасть в кадр. Дмитрий Николаевич погрузился в мягкое кресло и внимательно наблюдал за тем, что происходит на крыльце. 

А я внимательно наблюдал за ним. 

Он не моргая смотрел на действие в кадре. Смотрел, смотрел, смотрел - и вдруг закрыл глаза. Спрятав руки в большие карманы пуховика, он как будто постарался спрятать голову в воротник. Минуту он сидел с закрытыми глазами и излучал тонны удовольствия от этого. 

-Все-таки устал, - прокомментировал один из работников светового департамента.

Московский блок был, конечно, хоть и дольше, но интересней. Во-первых, здесь уже были все актеры: Козловский, Суханов, Бортич, Ходченкова и другие, и было очень интересно наблюдать, как они работают. 

Во-вторых, ради фильма были построены огромные декорации с домами, воротами и башнями, и невольно, когда ходишь через древний Полоцк, проникаешься атмосферой исторического кино. 

– Именно за это я и люблю кино. Именно из-за этого я и перестал работать в офисе, - однажды сказал мне Франклин, который был вторым режиссером второй съемочной группы. – В офисе, как ты понимаешь, ничего не меняется день ото дня, периодически бывают нелюбимые мною корпоративы. Здесь же все совсем по-другому: сегодня ты на полному ходу втыкаешь коня головой в снег, завтра ты рушишь горящий мост в город. 

Франклин был абсолютно прав. На самом деле была и другая причина, почему я не бросил всю эту затею, хотя пару раз порывался послать все в ад. 

Имя этой причине – люди. 

Куча абсолютно разных людей с кучей абсолютно разных историй.

Под конец съемок я научился спать в любых положениях: сидя, стоя, прислонившись к копью, прислонившись к коню, на каскадере, прислонившись к каскадеру на коне, в воде, на ходу, я научился закрывать глаза и видеть сны на бегу. 

Я научился засыпать с каждым морганием век. Но даже это не всегда спасло мой организм от перенапряжения. 

Есть такая странная закономерность: чем ближе ты к богу, тем ты дальше от него. Я всегда находил несколько ироничным, что бабушки, работающие в церквях и выбрасывающие огарки от свечей, не слушают ни литургии, ни молитвы, ничего. «Я тут убираю, чтобы молиться можно было», – однажды сказала мне такая бабушка, шикнув на меня. 

Вот с кино то же самое. Люди, которые, казалось бы, могут прикоснуться к кинопроцессу, просто ждут, пока закончится их смена.  

Во-вторых https://t.me/vovtorix