С любовью

Раскрытая, протянутая ладонь ещё до прикосновения зацепила морозным холодом, но Чую это позабавило, как и звон пустой бутылки под ногами. Два шага – и он закрывает глаза в надежде отогнать причудливую картину.

— Я уже тут, — твердит безобразно искажённый голос, намекая, что Накахара снова повёлся на придуманную в голове игру. Спрятаться не выйдет. — Посмотри.

Клавиши воображаемого рояля самостоятельно подбирают мелодию; ненавязчивую и, судя по усмешке Осаму, вполне подходящую. Ледяные полоски ползут под рукавом рубашки, щекочут плечо отнюдь не приятной тяжестью. Чуя прижимается к груди.

Это дыхание рядом...

Витражные окна разбрызгали краски; один поворот, Накахара ловит жёлтую вспышку аккурат над сцеплёнными ладонями. И приоткрывает глаза, прищуриваясь на увядший цветок в кармане чужого костюма. Тоже жёлтый.

— Посмотри на меня, — просящий голос сверху режет слух, — сейчас мы танцуем.

Чуя не назовёт это танцем. Тело непроизвольно успевает за резкими движениями, он как тряпичная кукла в руках умелого кукловода, ведущего за собой по осколкам разбитых ваз и скомканным запискам. Хруст под обувью успокаивает.

Лицо Дазая размытое.

Можно мысленно очертить наглую ухмылку и пару хитрых глаз. В остальном это пелена. Лишь обострённые чувства под влиянием тяжёлого алкоголя выдают, кто перед ним. Нет нелепых движений и лишних шуток, нет попытки поставить подножку. Осаму омерзительно идеален.

Остаётся дожидаться, когда проснётся в комнате и с болезненным стоном прижмёт ладонь к ноющей макушке.

— Помнишь, как мы танцевали прямо в коридоре? Ты так упорно забирал инициативу и топтал мои ноги от злости.

— А помнишь, как я почти разбил стакан о твою тупую голову? — Чуя выпутывается из объятий, приметив лежащий на столе кинжал, но дотянуться не успевает: Осаму больно сжимает талию и тянет обратно.

Забавно. Собственная иллюзия одолевает его.

— Я бы ушёл в любом случае, рано или поздно. И ты не смог бы повлиять на это.

— Попытался бы, — кусая язык, осознаёт сказанное и до сих пор не осмеливается посмотреть выше. Взгляд упёрся в плечо. — А ты не дал шанса даже понять тебя.

— Ценю искренность. Пусть и звучит нелепо.

— Иногда казалось, что ты не такой уж идиот.

— Будь умнее: дай возможность объясниться, пока мы топчем паркет, — глухой смех проносится по каждому сантиметру комнаты.

— Дать возможность поиздеваться? Это ведь хотел сказать? — Чуя фыркает.

— Кому, как не тебе знать, что люди меняются в зависимости от приоритетов?

— Печально, что твоим приоритетом не стал я, который раз за разом вытаскивал тебя из всякого дерьма.

— Не груби.

Вертятся нежности на языке, но никто их не произнесёт.

В отражении настенного зеркала нет никакого Дазая. Там Чуя кружится с размазанной тенью. Это и есть печальный исход: он не собирался сходить с ума от горя, но здесь, в своей голове, танцует с призраком прошлого, что ослепляет бездушными глазами.

И чем дольше Чуя смотрит, тем яснее становится образ. Знакомые, растрёпанные волосы и шершавость бинтов; привычный шорох плаща при новом повороте. Осаму останавливается посередине комнаты.

— Не бойся разлуки, — к груди Накахары прижимается рука. Туда, где находится сердце. — Чувства – они вот здесь. Они остаются.

— О, как сопливо.

— Ты слишком долго копил молчание. Уже поздно.

Ладонь отрывается от груди и оставляет яркий, кроваво-красный отпечаток. Внутри кольнуло.

— Любить не бывает поздно, Дазай.

Эта картина растворится в тёмных углах, вероятно Чуя и не вспомнит о столь странном сне.

Больше не страшно быть нежным.

Не страшно приподнять уголки губ в лёгкой, искренней улыбке. Это маленький, бесполезный шанс, пока образ Дазай не выветрился из головы. Пока он не забыл запах тёмных волос и мог воплотить в выдуманной реальности то, что было упущено. Одна вспышка – и Осаму исчезнет.

Это неизбежно.

— Твой саркастичный тон способен ранить в самое сердце, знал?

— До сих пор не уверен, есть ли оно у тебя, Дазай.

— Точно есть что-то, что не даёт забыть, как удачно сложилась наша первая встреча.

— Это удача? Скорее проклятие.

Осаму улыбается и целует в горячий лоб, скрепив руки за его спиной. Всё хорошее заканчивается. Даже солнце однажды погаснет, это вопрос времени. Но самое хорошее теплится в груди и не даёт забыть, где жизнь казалась идеальной.

Воткнуть бы нож в плёнку воспоминаний и стереть Осаму из памяти. Это бы помогло не искать его среди прохожих.

— Нам бы неплохо остаться друзьями, Чуя.

— Ты перечеркнул все шансы, — тихо усмехается. — Хотя бы этим визитом.

— Тогда спасибо за танец.

Шуточный и нелепый поклон – последнее, что мафиози видит. Мелодия рояля обрывается резко, солнечный свет с концами потухает. А холод не исчезает. От порыва ветра не отмахнуться

Дазай говорил не пытаться найти там, где нет следов. Говорил не гнаться за тем, что выскользает из рук. Дазай говорил так много вещей, которые намекали на будущее, и вспоминает Чуя о них только сейчас.

«Ты добьёшься меня и спасёшь» – твердил он в шутку. Но был ли смысл спасать от непредотвратимого?

Чуя уже ничего не знает.

Фантомные прикосновения преследуют минуту, две, скоро он с концами остаётся один. В пыльной комнате с высоким потолком, где нет ничего связанного с Осаму.

Накахара ловит себя на мысли, что даже пустота способна напомнить о нём. О его глазах, душе.

Дазай не нуждается в прощении, но он прощает. Словно даёт очередной шанс выстрелить после того, как младший не попал.

Не столько брошенных слов улетели в небо зря, сколько ложных обещаний услышал Чуя за много лет. Разве любимых предают?

К любимым поворачиваются спиной?

Но погаснут и звуки, и свет.

В той груди, где сердце трепетно бьётся ради чужого, трещин и боли всегда больше.

Столько историй рождает паркет, где имён и развития нет.