С Новым годом, или «чтоб ты сдох»

Если хорошо меня узнать, а потом посмотреть на сальный бумажный календарик, что всегда найдётся на любой российской кухне, можно сделать два открытия. Первое: я родился в один день с Высоцким и обеспечил себе до конца жизни нежеланную связь с переоценённым и нелюбимым музыкантом. Второе: моя семья, если судить по датам, как будто специально создавалась для Нового года.

В конце декабря — день рождения брата: традиционно в этот день мы украшаем ёлку, дарим ему подарки и натужно улыбаемся. Скривив лицо однажды, расслабляем мы его спустя почти месяц, в конце января — тут уж и украшения снимать пора, и февраль наступает, и неловко как-то становится. Но сухие цифры — одно, а реальная жизнь — дело другое.

2022 — это первый Новый год, который я встречу с полным безразличием и абсолютным желанием напиться так, чтобы забыться и наделать глупостей, о которых наутро буду жалеть. Я не могу сказать, что не люблю этот праздник: по-прежнему радуюсь снегу и морозу, возможности надевать сто одёжек, чтобы спрятать свою субтильность, и пить какой-то там пряничный кофе, которого в другое время года нигде не найдёшь. Но как только я задумываюсь о самом 31 декабря и долгих январских праздниках, я впервые чувствую безысходность. 

Что не так, я сам не понимаю и не могу сказать. Просто в какой-то момент почувствовал, что всё надоело. Отсутствие людей рядом, однотипные дни, бесконечное колесо, которое крутится и крутится, а я в нём уже не бегу — меня мотает вверх-вниз, потому что в тушке сил не осталось. А когда я оглядываюсь назад, в детство, становится ещё хуже.

Удобные даты — конечно, классно. Но какое имеют они значение, когда твои родители не любят друг друга и каждая минута их игры в счастливую семью превращается в фарс? Честно, если я и в самом деле сохранил любовь к Новому году, то только благодаря своей слепой вере в непонятно что и умению отключаться головой в моменты, когда рушится буквально всё. 

Сразу целый круговорот воспоминаний о том, каким был Новый год и январские каникулы в моей семье. Отец, который постоянно засыпает на диване — хотя человек непьющий, от чего это ещё абсурднее выглядит; мать, которая давно его разлюбила и жить с ним не хочет и не может, как бы ни пыталась. Какое-то 31 декабря, до Нового года — пара часов: родители ругаются, отец снова засыпает, мама напивается и уходит спать. Наступает 12 ночи — картина маслом: я, брат с инвалидностью, с которым не поговорить, и отец, который пыжится сделать праздник, но ничего не умеет, а что самое важное — не имеет общего языка со мной.

Я — подросток: уже тогда наметилась та пропасть, которая между нами будет расти и вширь, и вглубь. 

Другое 31 декабря: снова ругань и скандал, я просто ухожу гулять с собакой, чтобы всего этого не слышать. Мама опять напивается до беспамятства, ругается теперь уже со мной, я прошу у отца защиты, потому что сам на грани — а ему хоть бы хны. Два слова еле промямлит, и след простыл — снова спит. А я — «мразь», «тварь» и «дебил», реву в своей комнате; потом отец приходит и говорит, что я должен извиняться за то, что меня так назвали, и вообще «это мама». И так раз за разом, по несколько раз в год и на праздники особенно, так, чтобы накрепко мне вбить в голову: извиняйся за то, что тебя смешали с дерьмом. Уничтожь в себе любое уважение к себе и личным границам. Слава богу, вбить не удалось — получилось ровно наоборот. 

Иногда я ловлю себя на мысли, что меня тошнит от запаха алкоголя. Когда я не пью, а кто-то рядом выпивает, я чую этот сладковатый аромат, от которого хочется убежать. Странно, что я вообще сохранил возможность употреблять спиртное: запах шампанского всегда ассоциируется с маминым стаканом, который в какой-то промежуток моей жизни был её ежедневным ритуалом.

Бывало, что отец сам прибегал ко мне за помощью. «Успокой её», — говорил он, когда в спину ему с кухни летело очередное мамино «чтоб ты сдох». В такой, знаешь, полуприказной форме он обращался ко мне — но я-то понимал, что за всем этим скрывается нечто похожее не на авторитетного отца, а на побитую собаку, поджавшую хвост и отлично понимавшую, что она виновата. А он действительно был виноват.

«Чтоб ты сдох», — говорила она ему в конфликтах при мне, вспоминая свою нелюбовь, обиды за разрушенные надежды, за упущенные возможности и стену, которая выросла между ними за то время, что они пытались играть в семью.

И я поначалу прибегал, говорил что-то, а потом мне стукнуло 16 и я подумал: а зачем? Что ты делал, когда я просил помощи? Что ты делал, когда мы давали с ней друг другу пощёчины? Где ты был, когда она пришла с железным ошейником для собак и сказала, что ударит меня им по лицу? Ты спал. Ну а я сейчас музыку слушаю. Сам разбирайся. 

Это какие-то частные случаи, которые вместе нарастают как снежный ком и в какой-то момент накрывают тебя с головой. Единственной отдушиной на новогодние праздники была бабушка, которая к нам приезжала: новый человек в доме хоть на какое-то время помогал избегать конфликтов, ведь чужак не должен видеть сор в избе, тем более если избёнка эта — богата и красива.

С мамой они, конечно, ругались из-за старых обид, но это в сравнении с ссорами с отцом — детский лепет. А потом бабушка умерла — и с тех самых моих шестнадцати лет, когда к нам уж больше никто не приезжал, а позвонить и поговорить мне было не с кем, пришлось закаляться и спасаться самому. Неловкость от неудачных подарков, смущение, когда родной отец не в курсе, чем и как ты живёшь и буквально находится в другой вселенной интересов и понятий, страх, когда мама пьяная курит на подоконнике или закрывается в ванной, ярость, когда тебя выгоняют из дома и ты теряешь контроль над собой. Интересный бэкграунд зимних сезонов, не правда ли?

И вот тебе финал 2021 года, и снова эта суета — где отмечать да с кем, что дарить и дарить ли вообще, а кто будет и почему не придёт. И вроде впервые я отмечу праздник по-новому, в незнакомой компании в чужой квартире, как никогда у меня в жизни не было; и отношения с мамой давно хорошие, особенно после моего каминг-аута, и пить она уже бросила; и с отцом они не живут уже несколько месяцев, а превращать меня в жилетку для слёз и спасательный круг я упорно никому не даю — всё равно ни радости, ни веселья я не испытываю и не жду. Потому что знаю: если дома отмечать не вариант, разве что чтобы потом разреветься в постели от ностальгии по детству, когда, несмотря на все споры, спектакль счастливой семьи порой всё-таки выглядел убедительно, и не дома уже тоже не в радость, значит, я подошёл к какой-то черте.

И какой — не понимаю: то ли что всё нужно в жизни менять кардинально, то ли что я окончательно стал одним из тех киношных мрачных взрослых с тоской в глазах, которые всегда привлекали меня своей загадочностью и грустью, хорошо скрывавшими вещи, вслух при людях непроизносимые.