С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА
ТИАМКнига, которая особенно понравится тулякам: Юк Хуэй «Пост-Европа» (Москва, Владивосток: Ад Маргинем Пресс, 2025).
Название книжки, скорее, непривлекательно и уж точно неинформативно. Между тем, это сочинение и важное, и дико интересное.
С некоторых пор Юк Хуэй стал любимым восточным автором неутомимого издательства Ад Маргинем. Сначала нас сразили наповал переводом его захватывающей воображение вещи «Вопрос о технике в Китае»: «Книга гонконгского философа Юка Хуэя представляет собой исследование историко-метафизического вопроса о технике… Почему техника никогда не тематизировалась в китайской мысли? Почему время никогда не было настоящим вопросом для китайской философии? Как трансформировалось традиционное понятие Ци в отношении к Дао по мере того, как Китай принимал технологическую современность и вестернизацию?»
На подходе сборник эссе «Фрагментация будущего». Но сегодня проанонсируем «Пост-Европу». На заднюю сторону обложки издатели вынесли авторскую реплику: «…в ходе колонизации и глобализации Европа уже вышла за рамки простого географического понятия и распространилась повсюду. Сегодня не только Япония, но и практически все страны Азии и Латинской Америки становятся Европой. Но вопрос о том, насколько для неевропейских стран желанно такое европейское будущее, широко обсуждался в XX веке и продолжает быть предметом обсуждения в XXI веке». Интересно? Не всем и умеренно. Авторский горизонт, однако же, включает гораздо больше, нежели обещает заявленная этим политизированным отрывком проблематика:
«В XVIII веке Новалис описал философию как своего рода томление, ностальгию, тоску по дому: “Философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома”. [Die Philosophie sei eigentlich Heimveh – Trieb, uberall zu Hause zu sein.] Корень heim- здесь указывает не только на дом, но и, что важнее, на родину (Heimat). Эта тоска по Heimat стала вездесущим феноменом в процессе колонизации и модернизации… Тоска по Heimat – это следствие чувства оторванности от дома – ближайшего и удаленнейшего, столь близкого и столь далекого, что мы его не замечаем, как говорит Хайдеггер. Мы можем постоянно путешествовать с континента на континент, но, похоже, есть лишь один дом, куда мы в конечном счёте возвращаемся, когда чувствуем усталость и не хотим больше никуда идти… Душа – чужестранка на Земле, где любое место становится unheimisch (недомашним). По Хайдеггеру, возвращение домой – это размещение (Erorterung), определяющее местность как корень, без которого ничто не может расти».
Поскольку писатель месяца у нас, конечно же, Николай Лесков с его «Левшою», акцентируем несомненную смысловую рифму:
«…Левша вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал и затосковал и говорит англичанам:
— Покорно благодарствуйте на всем угощении, и я всем у вас очень доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой хочу.
Никак его более удержать не могли. По суше его пустить нельзя, потому что он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо было, потому что время было осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.
— Мы на буреметр, — говорят, — смотрели: буря будет, потонуть можешь; это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут настоящее Твердиземное море.
— Это все равно, — отвечает, — где умереть, — все единственно, воля Божия, а я желаю скорее в родное место, потому что иначе я могу род помешательства достать.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло одели и отвезли левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»
Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону покажет или головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную сторону смотрит.
Как вышли из буфты в Твердиземное море, так стремление его к России такое сделалось, что никак его нельзя было успокоить. Водопление стало ужасное, а левша все вниз в каюты нейдет — под презентом сидит, нахлобучку надвинул и к отечеству смотрит…»
Поверьте пока что на слово, в самом главном Лесков предвосхитил ключевые положения как самого Юк Хуэя, так и участников Киотской школы, которая ещё сто лет назад в Японии ставила вопрос «преодоления европейского модерна». Так вот, ключевой представитель Киотской школы Ниситани Кэйдзи два года (с 1937-го по 1939-ый) учился у Хайдеггера во Фрайбурге. С ним произошло следующее Невероятное Событие:
«В один из сентябрьских дней 1938-го года Такахаси Фуми, племянница Нисиды Китаро, которая тогда только приехала во Фрайбург, чтобы тоже учиться у Хайдеггера, пригласила Ниситани вместе с двумя другими японскими студентами на обед. Она приготовила японское блюдо из ингредиентов, привезённых с собой из Японии. Ниситани, который к тому времени уже больше года питался немецкой едой, отведав чашку варёного риса, почувствовал нечто необычное. Джеймс Хайсиг заметил: “Съев свою первую чашку риса после длительного питания западной едой, Ниситани был потрясён “абсолютным вкусом”, выходящим за рамки обычных свойств пищи”.
Ощущение вышло за пределы вкусовых рецепторов и затронуло всё тело. Heimat – не то, что человек узнаёт о своей нации на уроке истории, а скорее нечто, вписанное в тело как одна из его самых интимных и необъяснимых частей. Как заключает Ниситани, вспоминая об этой трапезе: “Этот же опыт заставил меня задуматься о том, что зовётся “родиной”. Это понятие, в сущности, указывает на неразрывную связь между землёй и человеком, в частности – его телесной ипостасью. Это “неразделимость земли и тела”, о которой говорит буддизм. В моём случае родина – “Страна рисовых колосьев”: земля, пригодная для выращивания риса, и народ, который нашёл в возделывании риса основу своего существования. Своеобразие Земли, называемой Японией, стало своеобразием риса, называемого “японским”, а питание этим рисом наделило своеобразием “кровь” моих предков, и эта кровь течёт по моему телу. С незапамятных времён витальная связь между моими бесчисленными предками, рисом и землёй была фоном моей собственной жизни и фактически в ней заключена. Этот опыт оживил в памяти то, о чём я обычно не вспоминал"».
Но ведь и по этому поводу нашему неподражаемому Лескову есть, что сказать:
«Подали левше ихнего приготовления горячий студинг в огне, — он говорит: «Это я не знаю, чтобы такое можно есть», и вкушать не стал; они ему переменили и другого кушанья поставили. Также и водки их пить не стал, потому что она зеленая — вроде как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее… Они ему чай наливали и спрашивали:
— Для чего вы морщитесь?
Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.
Тогда ему по-русски вприкуску подали.
Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:
— На наш вкус этак вкуснее.
Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство покажут».
Словно осмысляя базовый сюжетный ход Лескова, Юк Хуэй констатирует:
«Япония обнажила дилемму технологической глобализации: с одной стороны, распространение технологий создаёт глобальную ось времени, благодаря которой европейский модерн становится синхронизирующей метрикой всех цивилизаций; с другой стороны, эта же экспансия освобождает современную науку и технику от статуса достояния исключительно европейского модерна и делает Запад уязвимым перед глобальной конкуренцией».
Юк Хуэй цитирует Шпенглера, словно повергая тем самым англичан из повести Лескова во прах:
«Слепая воля к власти к концу XIX века начала совершать ошибки решающего значения. Вместо того, чтобы держать в тайне технические знания, величайшее сокровище “белых” народов, им стали хвастаться и предлагать всему миру в высших школах, да ещё гордились, глядя на изумление индийцев и японцев».
Итак, заинтересованно штудируя первоклассную книгу Юк Хуэя, держим в голове, что во многих отношениях Николай Лесков был первым. И ещё, поэтому, надо будет разобраться, кто же у нас в литературе наибольший и, главное, актуальнейший философ: Толстой с Достоевским или он. А то многие до сих пор думают, что притча про танцующую блоху и её тульских укротителей – это регионального уровня текст и это «чисто посмеяться».