Русский бунт глазами Европы.

Как случился главный русский бунт — часть III. Что писали европейские дипломаты о восстании Пугачева

Восстание Пугачева не было предметом интереса и забот исключительно российской власти. Грандиозный бунт на окраинах империи, возглавляемый неизвестным претендентом на российский престол, вызвал живейший интерес в Европе. Как со стороны государств, находящихся в союзе с Россией, так и тех, которые были настроены к Петербургу совсем недружелюбно. Разумеется, дипломаты, находившиеся при петербургском дворе, не просто старательно собрали сведения, но и интерпретировали происходящие события для своих правительств. А потому эти образцы дипломатической мысли дают нам возможность чужими глазами глянуть на русский бунт и увидеть, какими нитями Россия была связана с Европой и международной политикой.

Война и трон

К 1773 году Россия уже пять лет вела войну с Турцией. Несмотря на успех, сопутствовавший российским войскам, и многочисленные победы, война затягивалась и требовала больших расходов. Продолжавшиеся больше года предварительные мирные переговоры к весне 1773-го завершились безрезультатно. Продвижение России к Балканам и поражения, наносимые ею Турции, были важным международным событием, затрагивающим интересы всех главных европейских держав.

Пруссия в период войны находилась в союзе с Петербургом и, среди прочего, должна была взять на себя часть бремени военных расходов России.

Англия также занимала благоприятную для России позицию, не заключая с ней формального союза. На протяжении многих лет Россия и Англия вели предметные переговоры о союзе, однако Лондон так и не решился поступиться «блестящей изоляцией» и взять на себя обязательства помощи России в случае нападения Турции, Россия же без этих условий не собиралась оказывать Англии помощи при угрозе ее американским владениям. Как показали события начавшейся вскоре Американской революции, эта нерешительность была для Англии роковой. Впрочем, поддержка России была для Англии всего лишь одним из элементов в гораздо более серьезном ее противостоянии с Францией, где речь шла о контроле над европейской политикой и доминировании на морях.

Франция же, которая традиционно сохраняла союзные отношения с Турцией, а также оказывала поддержку Речи Посполитой, наблюдала за печальными для Турции результатами войны с ощутимой тревогой. Усиление России означало угрозу для ее союзников, а также для планов общеевропейской политики, которые она строила с опорой на этих союзников.

Когда в напряженный момент еще не окончившейся тяжелой войны до Петербурга начали доходить известия о разгорающемся на востоке России бунте, это привлекло острый интерес находящихся в российской столице дипломатов.

Дополнительное значение восстание приобретало из-за уязвимого положения русской императрицы. Екатерина II взошла на престол в результате переворота, убив собственного мужа — законного императора Петра III. Более того, она не стала прибегать к завуалированным формам контроля над властью — таким могло быть, в частности, объявление регентства над малолетним наследником Павлом, — а короновалась в качестве самодержавной правительницы. В 1772 году Павлу Петровичу — единственному законнорожденному сыну Екатерины и наследнику престола исполнилось 18 лет. И его право на корону было вполне обосновано. Так что восстание, которое велось от имени «императора Петра Федоровича», дополнительно подчеркивало фундаментальную уязвимость позиции Екатерины.

Галльский смысл

Одним ⁠из самых заинтересованных собирателей информации о восстании Пугачева ⁠был французский ⁠посланник при петербургском дворе ⁠Франсуа-Мишель Дюран де Дистроф. Представляя ⁠в Петербурге враждебную Россию державу, французский дипломат с большим вниманием ⁠отнесся ⁠ко всем сообщениям о происходящем за Волгой. Получаемая им информация, правда, главным образом основывалась на слухах, а отбор этих слухов отчасти диктовался надеждой на неожиданные и скорые перемены, которые успех бунта произведет в российской политике. В условиях, когда Россия победоносно вела войну с Турцией, а также аннексировала часть территории Речи Посполитой в ходе первого раздела, — то есть нанесла чувствительные удары по двум союзникам Франции — преувеличение подобных надежд было объяснимо.

Дюран очевидно хотел видеть в бунте Пугачева нечто большее, чем просто волнение на окраинах. И как только в Петербурге стали появляться слухи о восстании и объявившемся «императоре Петре III», Дюран обратил внимание, что направленный против Екатерины бунт никак не задевает цесаревича Павла. Учитывая, что Дюрану перед отправкой посланником к Петербургскому двору были даны отдельные инструкции о желательности сближения с цесаревичем, он видел в уважительном отношении восставших к наследнику престола признаки тонкого замысла или даже заговора.

Основываясь на слухах о неспокойном настроении в Москве, Дюран начал предполагать, что за разгорающимся бунтом стоит сложная интрига, в которой участвует кто-то из недовольных правлением Екатерины — возможно, какие-то старые аристократические фамилии в Москве. Вообще, наличие в империи второй, древней столицы, в которой сохранялись гнезда настоящей родовой аристократии, по-видимому, само по себе интриговало европейских дипломатов — во всяком случае, они понимали, для чего может использоваться такое устройство государства.

В конце декабря 1773 года Дюран, опираясь на слухи о том, что в районе Казани уже сформирована «конфедерация» (здесь используется польский термин, подразумевающий вооруженный союз дворянства, создаваемый для отстаивания определенных политических прав — буквально перед восстанием Пугачева было подавлено выступление Барских конфедератов в Польше). И что недовольные, вступившие в конфедерацию, готовы вернуться к «республиканским» идеям, которые «едва не были осуществлены при восшествии герцогини Курляндской Анны на императорский трон», и связывают эти идеи с возведением на престол Павла. Иными словами, Дюран пытается связать Пугачевщину с прежними попытками ограничить самодержавную власть (в частности, с «кондициями», урезающими права монарха, на которые первоначально согласилась при восшествии на престол Анна Иоанновна в 1730 году, и которые затем публично разорвала).

Дюран, безусловно заинтересованный в ослаблении России, хотел тем не менее найти в разворачивающемся казачьем и крестьянском восстании действия какого-то привычного и понятного ему механизма аристократического заговора в пользу альтернативного претендента на престол. То есть ожидал, что даже после возможного переворота Россия сохранит привычный вид. А потому, когда до француза начали доходить сведения о массовом истреблении повстанцами дворян, он пришел в ужас. В конечном итоге, передав сведения о разорениях, которым подвергло восстание восточные земли России, Дюран написал, что рано или поздно Российская империя повторит судьбу Римской, «которая при всем своем умении не смогла защитить себя от варваров, часто побеждаемых, но никогда не покоренных», и усматривал в подавленном бунте зерно предстоящего упадка империи.

Впрочем, к этому времени Пугачев уже был разбит, а Россия заключила мир с Турцией. В конце концов, Дюран посчитал нужным лишь заметить, что Пугачев был бы гораздо более опасен «если бы смог найти общий язык с партией дворян, томящейся в ожидании революции, если бы твердо отстаивал возвращение трона законному наследнику и был бы менее жесток в своих действиях». Так что внутренне логичная картина хорошо задуманного выступления умных и влиятельных противников самодержавия, рисовавшаяся Дюрану, в итоге разбилась о русские реалии. С точки зрения французского дипломата, выступление Пугачева тоже воспринималось беспощадным и бессмысленным.

Информируя Лондон

Информацию о восстании тщательно собирал и британский посланник Роберт Ганнинг. Англия, несмотря на отсутствие заключенного союза, оказывала поддержку России в войне с Турцией, и то, что вызывало надежду у Франции, для английского посланника составляло предмет беспокойства. Ганнинг старался по возможности отыскать достоверные сведения о событиях, не доверяя отрывочным правительственным реляциям. Учитывая, что такой уже достаточно распространенный в Европе инструмент переработки и распространения информации, как негосударственные газеты, в Петербурге тогда отсутствовал, а события разворачивались за тысячи верст от столицы, эта задача была достаточно сложной. Ганнинг, тем не менее, сумел проанализировать доходившие до города слухи, а также выудить информацию от своих конфидентов при дворе: поскольку Англия считалась дружественным России государством, с ним сановники гораздо охотнее делились сведениями, чем с французским посланником. Достаточно быстро Ганнинг оценил серьезность происходящих событий, сообщая в Лондон, что «мятеж, приписываемый до сих пор Пугачеву и нескольким его последователям, в сущности, обнаруживает обширное восстание самого тревожного характера», он упоминал, что Пугачев «везде встречает единомышленников».

Ганнинг, разумеется, высказывал беспокойство, что из-за событий на окраине империи Россия не сможет успешно продолжать войну с Турцией. Кстати, надо отдать должное английскому посланнику, который достаточно быстро отбросил соблазн все свести к том, что бунт инспирирован внешними силами (Турцией или Францией) или являться результатом заговора внутри России. Он как раз полагал, что в сложившихся условиях бунт может распространяться «без малейшего поощрения со стороны лиц, облеченных властью как внутри, так и вне государства».

Когда руководство подавлением восстания было поручено генералу Александру Бибикову, Ганнинг отметил удачность этого выбора, позже он получил доступ к корреспонденции, посылаемой Бибиковым в Петербург и вновь отметил здравость его суждений: «Из бумаг генерала Бибикова оказывается, что, по его мнению, невозможно подавить этот мятеж одной только силой оружия, но что необходимо отыскать какое-либо средство удовлетворить народ, имеющий справедливые основания к жалобам».

Позже, как и Дюран, Ганнинг ужасался сведениям о поддержке Пугачева крестьянами и массовых казнях помещиков. Пытаясь разобраться в причинах восстания, он предположил, что виной всему свободное обсуждение вопросов о возможности отмены крепостного права в Уложенной комиссии и на заседаниях Вольного экономического общества. Уже после подавления восстания он писал в частной записке: «Плохая политика позволить крестьянам узнать, что вопрос об их освобождении обсуждается, до того, как решение об этом было принято (…) Большинство народа прекрасно понимало, что Пугачев самозванец, они присягали его знамени для того, чтобы освободить себя». Так английский посланник невольно поощрял будущую склонность российских властей держать в секрете некоторые чувствительные вопросы.

От тайги до британских морей

Английский путешественник, побывавший в России в XVIII веке, заметил, что «половина России может быть разрушена, при этом другая половина не будет знать ничего на этот счет».

И тем не менее, Пугачевщина затрагивала Европу не только потому, что влияла на Русско-Турецкую войну и устойчивость монархии. Земли, где разворачивались восстания, не были бесплодной и недоступной пустыней и были встроены в мировой экономический обмен, в том числе, поставляя на рынок уникальные товары.

Так, относительно курьезным доказательством, что события на Востоке России приняли серьезный оборот, для западных дипломатов стал дефицит одного из таких товаров. В частности, посланник прусского короля в Петербурге граф Солльс в 1774 году жаловался королю Фридриху II, что впервые не может достать в Петербурге черную икру: «Я не в состоянии воспользоваться нынешним сезоном, чтобы, по обыкновению, прислать Вашему Величеству икры. Беспорядки на Яике, откуда приходит прежде всего и наилучшая икра, препятствуют доставке этого товара и заставляют предполагать, что бунтовщики еще держат в своих руках всю эту реку, а может быть и часть Волги, так как икры не привозится и оттуда». Хотя Фридриха II волновала необходимость предоставлять России крупные субсидии из-за затягивающейся войны, такая деталь также оказывается достаточно красочной иллюстрацией экономических последствий пугачевских событий.

Особенное внимание экономическому эффекту бунта уделял Роберт Ганнинг. Что было вполне объяснимо, учитывая положение Англии как великой торговой державы и роль России в ее торговле. Ганнинг в частности выражал беспокойство из-за продолжающегося восстания в Поволжье и Предуралье «по причине большого количества товаров и металлов, получаемых в этой местности», — поставка чугунных слитков с уральских заводов на британский рынок уже стала важным элементом русско-английских торговых связей, и Пугачев наносил по этим связям заметный удар. Кроме того, Ганнинг очень беспокоился о торговле с Китаем, которая в XVIII частично также осуществлялась караванами через восточные земли России.

При всей разнице в оценке событий и желаемых результатов восстания, европейские дипломаты были потрясены реальностью народного бунта. Их буквально ошеломляли жестокость расправы повстанцев с дворянами и стремительность распространения бунта. Сидя в цивилизованном и вполне европейском Петербурге они видели, как там, в недрах России происходит что-то страшное и решительно чуждое их представлению о мире и политике. И надо отдать им должное: этот ужас они пытались осмыслить, не сильно напирая на русскую дикость и отсталость.

«Довольно странно, что дух бунтарства все время увеличивается …Можно сказать, что эта эпидемия, начавшись пугачевщиной в России, перешла оттуда в Америку, в колонии», — такими размышлениями делился Фридрих II в инструкциях, составленных для прусского посланника в Париже в 1775 году.

Ну а спустя 20 лет после восстания Пугачева, дворянам будут массово рубить головы уже не где-то на далеких окраинах империй, а буквально в центре Парижа.