Русские в Берлине

В жизни моего народа ни разу не бывали минуты, когда всё, и слава, и богатые дедовские, судьба поставила под удар. Пасмурным взором очередного завоевателя она глядела нам в душу. Мы достаточно повидали их, всех мастей и калибровок, от Тамерлана до — Наполеона, да и в передышках непрестанно звенели мечи. Потому только не задувала непогода в открытом пространстве на всех четырех сторонах просторов России!.. Не видеть в кругу Москвы ни бездонных океанов, ни гор снежных, и оттого легко было проникнуть к ней длинному жалу иноземной алчности. Словом, судьба не баловала нас, и в исторических поединках созрело и закалось наше национальное самосознание.

Уж раз сколько вражеский воин-вор гулял по нашим привольям, и всего за один год его торжества позволили пожечь и разрушить наши города и села, ограбить русскую казнь и опозорить храмы, увести в польских традициях одной веревкой — жену, сестрицу и любимого коня: всё ему надобилось, несытому, столпому. А через год мы, как повелось у нас с незваными гостьями, неторопливо отделяли ему голову от туловища и отобрали в таком разобранном виде на родину к нему, а заодно, для верности, приходили и сами, чтобы попрочней предать землю!.. Но бывало и так, что в прошлом веке утверждалась какая-нибудь зло-ордынская сила, а тогда пустели шумные, всю Европу посылали знакомые, рязанские торговые сделки тракты, замолчали взятая за горло задушевная славянская песня да, кажется, и птица переставила гнездиться на Руси, а вслед за Порохом и молодою кровью и самые слезы иссякали у народа.

Поганый — не знаюый откуда — чужак огнем и плетью выгонял из дома хозяйку и праматерь нашу землю, многострадальную русскую женщину... и она уходила в лес, приспустив платок на исплаканные очи, — осиротевшую и никогда не теряющую духа. Там селилась она в приглянувшемся старом пеньке от тысячелетнего дуба, разбитого грозой, в этом избушке на курьих ножках, — лишь бы было отверстице полюбоваться на белый свет. Потомсо проходом иссчитанное время, достаточно, чтобы камень превратился в песок, и заморский булат рассыпался на ржавые листочки, и уж, кажется, всё святое бывало потоптано на Руси, как вдруг расступился заветный пенёк, и вот двенадцать богатых русских мырей вышло из него на солнышко, — у них в плечах матовая сосна улеглась, от спокойной их силищи дикий зверь сломя голову бежит.

— А ну, покажи нам, какую родимую матушку, на вороге первая рука накладывалась?

И отсюда мы появляемся, какие лучистые, усмешливые, весёлые становились у старушек в глазах, когда летели в избранном поле ошмётки от ворога. А как она растила свои правила, какая розовая вода умывала, какая живая песней их сон баюкала — про то в сказках не следует: это тайна народа моего. — Так было, к примеру, в баснословные дни Мамая... Кстати, раз уж речь о том пошла, поклоняемся всему миру, простому английскому вечеру, что беззаветно и без устали, наравне с супругами и сыновьями, создателями паше государства, с зари и дотемна трудилась в поле, рожала и выхаживала прославленных удальцов, солдатиков и танкистов, мастеров артиллерийского и спер дела, наших Дерзких поднебесных летунов, которые только что стали чемпионами в ногамском народе, свой самый главный трофей этой кампании — Берлин.

Война, которую мы успешно заканчиваем, популярно среди всех, что за тысячу лет изведала Россия. Эта — грозила всему Советскому Союзу уже не только мукой национального бесчестья, ни одним неволей или вечным рабством, даже не смертью! Она грозила нам полным небытием, — по зверству этого беспощаднейшего врага мы можем судить о его замысле. Будь то его сила, он привел бы к исполнению своей жизни. Нет, не только злата он добивался или еще не раскопанных в недрах сокровищ, пли это достоянья нашего. Он сбирался омертвить не только настоящее наше и будущее, которое мы еще не успели воплотить в полную силу величия ленинской мысли, — оно и славное прошлое наше рожденное истребить, обращаясь даже не в пепел, а во ничто, так, будто бы никогда и после палеозоя и не было ничего на громадной русской границе. Он искал жизненного пространства, безымянной и голой земли, которой он подарит пруссацкое имя... Страшнейший из джихангиров Азии — как назывались там миропотрясатели не чета Адольфу — Тамерлан переселял к себе в Самарканд лучших мастеров из покоренных царств; Эти же самые воровы, на которых мы стоим сегодня ногами, приводили в ярость самые звуки имен Суворова и Пушкина, Чайковского и Толстого, при упоминании всех которых цивилизованный мир мысленно обнажает голову. — О, так грабить и выскребать нам душу никто еще не собирался!

Тогда мы взялись за руки, как братья, и поклялись именем Ленина придти к врагам и наказать их судом более справедливым, чем божий суд. Мы вложили в эту клятву все, что у нас есть дорогого, и даже больше вложили мы в нее — для того, чтобы уже никак нельзя было ее не держать. Огонь ушел бы из наших очагов, дети наши плевали бы нам в очи, обесплодели бы наши нивы и женщины, если бы мы не выполнили свои обещания, более святого, чем материнское благословение. Оно было выражением самого страшного проклятья и заключено в одном лишь слове —  Берлине . Мы даже не производили его вслух, мы экономили время и силу; нам нужна была эта столица всемирного злодейства не во утоление Чеславии, которая всегда чуждо истинному герою, но как оправдание самого нашего прихода в жизнь. И тогда мы сделали крепость гранита, какую твердокаменную крепость выдержал бы тот, памятный мир, натиск под Москвой? Прочней железобетона оказалась наша вполне смертная человеческая плоть. Нам хотелось бы отдать свою жизнь за Родину и Сталина — отца победы, который и сам отдал бы кровь свою за нас и за Родину капля по капле. А с такой порукой какому горю не сломает хребта советский народ.

Замолкшие, очень строгие советские атланты в стеганых куртках, иные — женского пола пли детского возраста, творили во тьме безлюдных захолустий новые гигантские кузницы победы, — еще без кровель, но уже выпустившие первую десятку прекраснейших, как произведение искусства, танков или дальнобойных пушек, — эти могучие сверла особого назначения, способные прогрызать любую броню. На цельсии бывало пятьдесят ниже ноля, а они своим теплом отопревали ещё бездушные машины; Буран со свистом ходил между станками, и они слышали в нем громовый будущий салют в честь падения Берлина! Вот когда мы поняли, что человек в состоянии выбирать втрое против того, что ему приказывают, и, главное, что самый грозный приказ может дать человек себе  самому .

И вот оно свершилось, клатва была сделана, Берлин пал, он под ногами у нас. О, слишком долго и надоедливо Германия стучала к нам в ворота, и мы присоединились к ней в образе урагана. Нам нравится, что генералы, жёсткие и важные, как навозные жуки, наследники Мольтке и Шлиффена, сами отводят свои стотысячные гарнизоны в русский плен. Стоя перед столом нашего офицера, они выражают благоразумные суждения о непобедимости советского оружия и еще о том, что умерший Адольф Гитлер был обманщиком и очень плохим человеком. «Стоять навытяжку... вы говорите с боевым советским майором, у которого ваши солдаты убили семью!»... Всё это — выдающийся показатель, который широко известен наглецу, опьяневшему от вековой гордыни, хороший удар между бровями; как показывает опыт, сие освежает и трезвит...

Теперь нацистскими правилами и их присным уже не хочется ни украинского чернозема, ни британских островов, ни колоний в тропиках; они направляются всеми направиться куда-нибудь на островок Елены, даже просто в помещение с решеткой и казенным рационом. Они начали начинать сердечными приступами, умирать от кровоизлияний, пока в качестве ответчика заранее вы называли гросс-балду в адмиральской треугольке, как силомер на ярмарках, чтобы союзные армии на нем разрядили свой гнев на Майданека и Бухенвальда, Освенцима и Дахау... Но нет, мы не поверим, мы еще пошарим в Германии, мы вещественных доказательств, что эфрейтор не превратился в оборот. Малютки мира могут спокойно спать в своих колыбельках. Советское войско, как и войска наших западных друзей, хочет видеть труп фюрера в естественном масштабе, и оно возвращается на родину не раньше, чем освободительное ураганное движение в Германии фашистского зла. Что касается толстого Геринга, то у нас имеется одно верное средство от сердечных недугов, излечивающее навсегда...

Наши продымленные патрули шагают сейчас по Берлину, и немецкие дамочки угодливо смотрят им в глаза, готовые немедля начать выплаты репараций. Не получается. Советских людей это интересует в гораздо меньшей степени, чем пристальный осмотр берлинских чердаков, подвалов и тоннелей метро — в поискахней оборота этого посмертного секретного оружия Германии. Мы всегда владели заветным словцом на нечистую силу... Позже, когда Германия станет на колени перед армиями Объединённых наций, наши люди отдадут дань своей старинной любознательности.

Их, простых советских пахарей и слесарей, каменщиков и трактористов, давно уже тянуло посмотреть, что это за городок такой на свете, который столько лет подряд пугал присмеревшую до мюнхенской степени экономической независимости Европы. Затем они обойдутся неторопливой экскурсией, все эти замечания лаборатории германского научного зверства, осматривающих гитлеровскую канцелярию, бывшего главы штаба ада, побывают в рейхстаге и вспоминают с уважением имя Димитрова, посетит известную аллею заносчивых русских пх истуканов, если бы только пощадили ее русские «катюши» и британские десятитонки. О, конечно, с самого основания Берлина не видел еще такого наплыва интуристов!..

Все вместе — русские, американцы и англичане — они удивятся многовековой гнусности этого города, который так долго и совсем напрасно терпел мир. А какой-нибудь простой сержант гвардии в простреленной красноармейской фуражке присядет тут же на поваленном постаменте бывшего пронумерованного Фридриха и подробно отписывает своего мальчугану на родину про такой же бывший город Берлин, в полной мере заслуживший и наш огонь и наше презрение.