Русские куклы

1.

Я хотел схватить воздух, свистящий над моим ухом,

воздух, щекочущий мне ноздри,

воздух, сушащий мне глаза.

Я хотел смять его в ладонях, собрать в дубовые кадушки,

сбить из него масло,

белое-белое, чтобы

Вылепить лоснящиеся щёки, круглые плечи, мягкий живот.

Я хватал его руками, щипал за нутро, бил под дых, гладил, как женщину — и всё безуспешно.

И руки мои, высеченные художником, сами становились воздух и уносились от тёплого тела, как тают изъеденные скалы. 

Тогда я испугался, что сам стану воздух.

Тогда я испугался, что сам стану масло.

Тогда я испугался, что не будет рук, чьи умелые пальцы вернут мне лицо.

Тогда я задышал часто-часто, содрогаясь 

от воздуха, затекавшего мне в ноздри –

И в этот момент он застыл напротив.

Что ты принёс мне, воздух? – Степь.

И под её палящим стооким взглядом мои ладони покрылись маслом.

Что ты принёс мне, воздух? – Смех.

И он зазвенел, а дубовые доски кадушки обернулись в хрусталь.

Что ты принёс мне, воздух? – Смерть.

И кадушка наполнилась до краёв.

2.

Маслянистое тельце,

недолепленное, недоношенное,

шмякнулось на стол:

Нога — подогнулась,

Бок — оплыл,

Пальцы — столпились в кулак,

Лицо — осталось нетронутым.

Смотрит на меня глазами белесыми,

Как рыба с открытым ртом.

Как рыба, которой всё — вода,

Которая вся — вода и немного икры.

Тело глядит на меня – и ни звука засохшим горлом. 

Если правдивы слова, что вода – жизнь,

то как напоить его?

Если правдивы слова, что жизнь из неё вышла,

то как очутиться в ней?

По капле я собирал дань с крыш и деревьев,

И когда набралось достаточно, я попытался

отпоить маслянистое горло.

Оно фыркало и отплёвывалось.

Я попытался снова.

Оно фыркало и отплёвывалось.

Я разозлился и облил его водой, но вода скатилась.

Я разозлился и попытался его утопить, но вода вытолкнула его наверх.

В отчаянии я заревел и замотал головой.

Я заревел, и синие слёзы забрызгали

стены, полы, столы и одежду.

Я заревел, и когда от глаз моих

синих осталась лишь чернота,

Я перестал, и глаза на лице белёсом – посинели.

3.

Тело лежит напротив.

Вздувается от дыхания его мягкий живот,

и мечутся влажные глаза:

мечутся, не выхватывая углов и линий,

мечутся, не выхватывая лиц,

мечутся, словно запертые в клетке своих глазниц.

Что же ты, родимый, не гулишь?

Шумный выдох вырывается мне в ответ.

Что же ты, родимый, не плачешь?

Глаза замирают на пару мгновений.

Что же ты, родимый, не пляшешь?

Поднимаю ему руку – падает.

Усаживаю прямо – падает.

Пытаюсь поставить – падает,

Бескостные ноги выгнув в коленях.

Поднимаю глаза:

в зеркальце надверстачном

Вижу багровый стыд и что-то ещё,

Вижу багровый стыд и что-то ещё,

Вижу багровый стыд и маленького себя.

Вижу сосуды в коже, захлёбывающиеся от крови, нагнанной сердцем —

Половодье стыда

От бессилья, от немощи.

Не в силах я больше смотреть, разбиваю зеркальце,

На каждый осколочек — по несчастию,

дальше — больше. 

Неупокоенные кулаки от бессильной ярости

ударяют лицо –

белое-белое,

А ему — ничего.

Неупокоенные кулаки пляшут и пляшут,

Пока не отливает кровь от моих щек, от моих мышц и от сердца, оставляя

промоины морщин на моей коже.

И лишь когда тело, расслабившись, стекает по столу, застывая в сон,

румянец покрывает белые щёки Петрушки.