Russian pasport

Осень на улицах Москвы наступала с привычной пунктуальностью. Листья деревьев алели и багровели, а небо то и дело было затянуто седыми тучами, в которых неоновым светом отражались лучи прожекторов.

«Moscow never sleep»

Эту песню однажды включил Даня, в самый первый приезд Макса сюда. Тогда он ещё был молод и относился к этой строчке как к чему-то попсовому и совершенно не значимому. Но жизнь всё расставила на свои места.

Город гудел враждебным роем, заставляя Ферстаппена пробираться сквозь огромные лужи посреди уставших дворов. Из зарплаты спокойно позволяли жить хоть на последнем этаже Москва-Сити, хоть на Арбате. Но, вынужденные лишний раз шифроваться, они взяли квартиру подальше. Не за МКАДом, конечно, но и до Красной площади за пять минут не дойдёшь.

Макс по неосторожности наступает в лужу, и холодная вода проникает прямо в ботинок.

— Блять, — шипит он, уже не удивляясь, что привычное "fuck" заменил на чуждое ему ругательство. Хотя как ругательство может быть чуждым, когда оно буквально сигнализирует о том, что Квят прибыл домой в крайне скверном расположении духа.

Вода в ботинке хлюпает, когда он пересекает примерно половину оставшегося до дома пути. Высоченный фонарь своим мигающим светом так и манит пройти в глубь двора.

В голове Макса мысль об отъезде к себе, в Европу, уже давно истлела и потушенным окурком лежит в тёмном углу. Хотя раньше она горела ярче сигнального огня.

Этого было возможно избежать, если бы в свои тогдашние двадцать с хвостом лет Ферстаппен думал головой, а не принципом "куда ты, туда и я", абсолютно забив на здравый смысл и чужой менталитет. Благо Даня гордо нёс на себе ответственность за реализацию предложенной идеи. Учтиво помогая каждый раз, когда у нидерландца возникали трудности, приговаривал: "Забей, стерпится, слюбится".

И ведь правда, стерпелось, слюбилось. После 22 года Макс научился пользоваться VPN, смирился с исчезновением привычных брендов с полок магазина, но самое сложное было научиться вовремя заткнуться. Пожалуй, это единственное и самое жестокое здесь, когда один неаккуратный взгляд, один намёк на отношения мог подставить их спокойную жизнь под удар.

Разряд липкого тока проходил по грудной клетке каждый раз, когда Квят, отбиваясь дежурными отмазками про "очень хороших друзей", пытался не подставить себя под уголовку. Ферстаппен искренне не понимал, как у такой шикарной страны может быть такое идиотское правительство. Но молчал, поступая в чьих-то глазах, возможно, неверно, но выбор между свободой и местом, где каждый звук, каждый запах и вид напоминают о любимом, был нереален.

***

Ключ с глухим скрежетом отпирает дверь в квартиру. Она имеет крайне скромный вид, если не брать в расчёт блестящих кубков на пылящейся полке. В нос тут же ударяет запах еды: Даня любил готовить в дни, когда, кроме отдыха, никаких планов не было.

Макс тут же порывается поскорее стянуть с себя обувь и переодеться в домашнее. Носок без шансов промок в дождевой воде, а волосы смешно взъерошились от влажности.

Растянутая футболка мигом сменяет чёрное худи, а скинни-джинсы преобразуются в обычные домашние штаны. Холод мурашками пробегающий по спине никуда не уходит — отопительный сезон ещё не начался, а температура за окном уже миновала отметку в 15 градусов. И под мысли о солнечной Испании, куда предстоит ему улететь на гонки через пару дней, Ферстаппен направляется на кухню.

Там, как оказалось, гораздо жарче, нежели во всей квартире. Жар от духовки вкусным запахом мяса заполнил всё помещение, услужливо прогревая его.

— О, ты вернулся наконец, — Даня уводит свой пристальный взгляд от духовки, обращая его к Максу. — Как тебе наши больницы?

— Ужасно, — Макс устало откидывается на стуле. — Без знания языка я опозорился на сто процентов, да к тому же местные бабки считали своим долгом на меня наорать. — Он фыркнул. — И всё это ради грёбаного вида на жительство.

Даня с присущей ему саркастичностью улыбнулся:

— Да уж, привыкай. Тут не ты орёшь, а на тебя. Российские реалии.

Макс кивнул, его внимание привлек конверт в самом центре стола. Он был таким белоснежным на фоне блеклой скатерти, что почти светился.

— А это что?

— Помнишь, пару недель назад мы подавали тебе документы на гражданство?

— Такое трудно забыть, — Ферстаппен до сих пор с сожалением вспоминает, как эта идея превратила его летний отпуск в бюрократический ад: сотня справок, документов, подписей, да еще и сплетни в соцсетях.

— Ответ пришел, — Квят сел на соседний стул, облокотившись локтями на стол. Особых надежд они не питали, а вся идея была промаркирована лозунгом «авось дадут». Однако напряжение в комнате мигом вытеснило весь уют: теперь жар от духовки казался почти адским, а еда и вовсе потеряла свой запах. — Я тебя ждал, не хотел вскрывать один. Все-таки это в большей степени твое дело.

— Наше, — перебил его Макс. Он взял конверт в руки, собираясь вскрыть.

— Стой, может, сначала поедим? Я готовлю мясо по-французски, не хочу, чтобы его вкус испортил отрицательный ответ, — сказал Даня, нервно потирая пальцы.

— Да ладно, я не расстроюсь, если что. — Конверт с глухим шорохом раскрылся, и на Ферстаппена злобно уставилось скопление непонятных букв. К кириллице он привык лишь в дозированных порциях — на вывесках магазинов, на рекламных баннерах. Но чтение на русском давалось ему с трудом. — Тут что-то очень страшное, я по твоей реакции всё пойму.

Голубые глаза внимательно изучали тысячу раз виденное лицо Квята. Сначала на нем не было никаких эмоций, потом уголок губ дрогнул, брови сошлись на переносице, и он произнес на чистом русском:

— Да блять

— Отказ? — Макс распознавал мат лучше, чем любые другие слова.

Последовал короткий кивок.

Он вздохнул, и внутри оборвалась тихая нить надежды, которая скрывалась за всеми шутками и подколами. Голландец и правда хотел жить в стране своего возлюбленного на равных правах, а не как гость. Но у жизни на это был другой ответ.

На плечо Ферстаппена опустилась теплая ладонь. Он поднял взгляд, полный негодования, смешанного с разочарованием.

— Не парься, дадут как-нибудь потом, — тихо сказал Даня, и грусть начала растворяться в этом глупом оптимизме.

Макс подался вперед, вовлекая его в поцелуй. Короткий, нежный, но такой значимый.

Мясо в духовке начало подгорать, за окном светили лишь фонари, а в душе на месте растоптанных цветов надежды начал пробиваться новый росток. Будь Ферстаппен хоть экстремистом на бумаге, в этом убогом мире, стране, квартире он все равно останется счастливым и любимым. Это важнее всякого статуса. Всегда.