Рп пост

В казарме Баро встретил доведенный до нездоровой грани порядок. Все было так, как он хотел бы видеть. А если Баро хотел, то получал. Иначе просто не могло быть. Король — это слово характерным отпечатком ложилось на каждое его действие, на манеру держать себя, на сам образ жизни и на тон, которым он отдавал приказы. Он не разговаривал, а рапортовал, отчитывал и повелевал. Внутренний стержень Шоэя и его граничащая с безумием одержимость властью, преодолением и утверждением собственного превосходства, кажется, были столпами, на которых держалась Гвардия.

Гвардия без Баро? Многие молодые солдаты боялись даже такое представить. Кажется, он и родился таким: утверждающим, жестоким, сумасбродным, отнимающим, безжалостным и абсолютно авторитарным. Человек, которого невозможно предугадать. Человек, положивший жизнь на стражу закона, но возвышающийся над законом. Образцово «правильный», но не вызывающий никакого доверия. Будете ли вы уверены, что останетесь в безопасности с ним, когда посмотрите в эти темные, будто провалы в бездну, глаза? Будете ли вы доверять ему, если увидите, с каким отвращением он смотрит на собственных солдатов?

... А что ему, собственно, ваше уважение? Чувства других людей его не волновали совершенно, как дуновение ветра едва ли может поколебать горный массив. Но чужая ненависть, страх и отчаяние раскаляли его; он сжирал чужие чувства без остатка и не мог насытиться. И в глазах его пылало кровожадное наслаждение собственным неоспоримым диктаторством.

Баро был королем. Одним из немногих, кто обычным мечом и кулаками мог одолеть гивера. Он был жаден и одержим, давно привык к тому, что никто не сможет соответствовать ему. Люди — слабые безвольные щенки, и едва ли Шоэй делал для своих подданных исключение. На вершине одиноко — его это нисколько не волновало.

...Однако в последнее время что-то изменилось. Нечто неуловимое, тягучее, словно патока, податливо услужливое и необъяснимое преследовало его. К его вершине кто-то приближался, но не чтобы повергнуть, а чтобы составить компанию. Баро чувствовал, как изменяется его собственный отряд, как его самого будто оплетают паутиной удобства: покорного, безвозмездного и уважительного. На первый взгляд в этой паутине не было вреда, а рассмотреть ее не давал сахарно-розовый туман. Хема.

Чигири, мать его, Хема.

Баро не привык анализировать людей и, скажем честно, мало что в этом смыслил. Что ему до назойливых мух, что просто надоедливо жужжат под ухом, изображая бурную деятельность? Он привык растаптывать их, доказывать свое превосходство, подавлять и подчинять своей воле все, на что упадёт взгляд. Он может. Он не видит причин быть милосердным.

Баро никогда не вглядывался в тех, кто волочился за его мантией, но новый лейтенант оказался слишком настойчив. Немое обещание, едва заметная усмешка и внешняя покорность, что прямо противоречила небезобидному выражению глаз.

Это был вызов.

И Хема мог быть спокоен, ибо Баро его принял.

Посмотрим, кто выйдет победителем.

***

...Когда его только перевели, взгляд Чигири был безразличным и презрительно скучающим. Даже муштра и строгий распорядок Четвертой его не пугали. Увидев же Баро, Хема будто обрел цель. Стать лейтенантом для него не составило труда, ровно как и приблизиться к неприступному Шоэю больше, чем было дозволено. Впрочем, Хема и не спрашивал.

Именно тогда Четвертый начал меняться. От образцовости к пугающему совершенству. От покорных солдатов до безмолвных шестеренок единого механизма. Других капитанов это пугало, Баро — льстило, Чигири — давало шанс с каждым разом накидывать на Шоэя еще одну петлю. И так до тех пор, пока непобедимый капитан не станет зависим.

***

Дверь захлопнулась с тихим щелчком, разделив весь мир на две неравные части.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком, остановив время.

Остаться с Баро один на один — ночной кошмар для многих, но Чигири больше походил на человека, выигравшего джек-пот. Он не боялся. Баро кинул его хмурым взглядом, прикидывая, где может таиться подвох, но тут же поймал себя на мысли, что уже начинает считаться с мнением этой самодовольной прицесски. Он брезгливо сжал губы, пробормотав что-то самому себе. Для мыслей о Хеме в его расписании не было времени. Черт возьми, он этого не стоит.

Чигири приподнимает ресницы, и его расслабленный взгляд встречается с Баро. Несколько мгновений идет борьба. Неозвученная, неуловимая, но по-своему кровавая. Баро не понимает, и его пробирает осознание собственного бессилия. Схватить бы наглеца и впечатать его в стол благородным личиком. Упечь бы в клетку и силой выпытать разгадку на незаданный вопрос....

Да только не поможет это.

Чигири, черт бы его побрал, будто под кожу залез. Его безупречность была вызывающей, взгляд — непозволительно искушающим и туманным. Сам Хема был туманом: неуловимым, игриво шипящим и липким на пальцах. Баро проигрывает. Они поняли это. И оба тактично умолчали.

Шоэй рывком отводит взгляд и проходит к столу. Его движения рваные, напряжённые до боли в мышцах, а усилием, с которым он держит перо, можно было сломать пару костей. Чигири медленно отбивался от рук, но как объяснить то, что понимали лишь они двое, а Чигири никогда в этом не признается? А без объяснений.... Нет, нельзя. Момент упущен. Шоэй чувствует, как паутина липнет к нему, обвивает руки и игриво стягивает шею.

Чигири, мать его, Хема.

Баро не обращает внимания на отчет. Что толку — там и так все идеально: хоть сейчас неси начальству или в музей выставляй. Вместо этого он смотрит на Чигири немигающим взглядом. Если бы глазами можно было испепелять, Чигири давно был бы мертв.

—Знаешь ли ты, дурак, что случилось с прошлым лейтенантом? — наконец медленно спрашивает он. Слова растягиваются, свинцом плавятся от создавшегося в воздухе напряжения и повисают между ними. Вопрос, который не дает права на себя ответить

—А с предыдущим? А с самым первым, что продержался три дня? — слова удушают, накапливаются над ними грозовой тучей.

—А сколько продержишься ты? — слова все шипят, как раскаленный металл, забираются в самые легкие, ответно стягивая шею.

—Ответ неверный. Ты продержишься столько, сколько я тебе позволю, лейтенант, — почти вкрадчиво. Почти нежно. Убийственно.