Розовый сироп

Вечер медленно стекал над крышами, окрашивая город в тусклое золото. Харучиё шёл домой, прижимая к груди охапку роз. Их было слишком много. Стебли царапали ладонь шипами, листья цеплялись за рукава куртки, отдельные лепестки, уже тронутые прохладным воздухом, дрожали при каждом шаге. От цветов исходил живой, терпкий запах — совсем не тот приторный аромат, которым обычно пахли букеты из магазинов. Кокё бы одобрила. Она терпеть не могла магазинные цветы. Говорила, что их опрыскивают всякой дрянью, что от них уже не чувствуется ничего настоящего, кроме химии и чужих рук. Если уж цветок — то с земли, с фермы, с сада, где его никто не заставлял быть красивым ради витрины.

Поэтому Харучиё остановился у небольшого фермерского рынка и купил розы. Не потому, что был романтиком. По крайней мере, он бы так не сказал. Просто когда он увидел их, то вспомнил, как Кокё месяцами говорила о розовом сиропе. О выпечке. О каком-то рецепте, который она однажды обязательно попробует. Она говорила об этом так много, что Харучиё уже почти наизусть знал интонацию её голоса, когда она начинала мечтательно перечислять ингредиенты. Розовый сироп, сливки, немного ванили, засахаренные лепестки для украшения... Он обычно слушал вполуха, а теперь почему-то запомнил всё. Розы тяжело лежали у него на руках. И вместе с ними становилось тяжелее то, что он нёс внутри.

Шиничиро прыгал во времени. Он действительно прыгал, а Харучиё был его триггером. Из-за него воспоминания о прошлой временной линии не растворились, не стали дурным сном, не превратились в смутные обрывки. Они остались внутри него настоящими, тяжёлыми, почти осязаемыми. Майки умер. Харучиё помнил это. Помнил слишком хорошо. Помнил мир, в котором смерть уже случилась и ничего нельзя было исправить. И теперь существовала другая реальность. Та, в которой Майки ещё жил. Та, в которой Шиничиро попытался исправить судьбу и поплатился за это. Та, в которой Харучиё получил возможность знать то, чего знать не должен был. Он обещал молчать. Обещал Шиничиро. И всё же с каждым шагом всё сильнее хотелось рассказать. Не Майки. Не кому-то из Кантo Манджи. Кокё. Ей. Хотелось прийти домой, бросить куртку на стул, поставить розы в воду и, пока она возится с чем-нибудь на кухне, однажды просто сказать ей всё. О том, как страшно знать, что человек уже умирал. О том, как странно смотреть на живого Майки и понимать, что когда-то видел его мёртвым. О том, каково это — помнить жизнь, которой больше не существует. О том, что Шиничиро доверил ему тайну, которую нельзя было отдавать никому. Особенно Кокё. Особенно ей. И всё-таки хотелось. Потому что в последнее время они слишком часто молчали. Между ними появилась какая-то тонкая, неприятная прослойка, которой раньше не было. Не ссора. Не ненависть. Просто расстояние. Оно возникло постепенно, почти незаметно. Сначала мужчины из мейд-кафе. Потом угрозы. Потом чужие взгляды. Потом нападения от этих мужиков. Слишком взрослых. Слишком самоуверенных.

Кокё улыбалась им той самой своей рабочей улыбкой — милой, застенчивой, немного смущённой. Она была частью образа, частью работы. Клиенты любили эту роль. Любили девочку, которая краснеет, опускает взгляд и говорит мягче обычного. Некоторые из них были старше её на десять лет. Некоторые почти вдвое. Харучиё от одной мысли об этом хотелось разбить что-нибудь об стену.

Особенно после того, как они узнали о нём.

О том, что Кокё встречается с Сандзу Харучиё.

Тогда всё стало хуже. Кто-то решил, что имеет право вмешиваться. Кто-то решил, что может отнять её. Кто-то решил, что угрожать ему — хорошая идея. А Харучиё слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие идеи. Он злился на них. Злился на работу Кокё. Злился на себя. Злился на то, что не может постоянно быть рядом. И больше всего — на то, что Кокё начала отдаляться. Он понимал почему. Понимал, что она боялась, что из-за неё с ним что-нибудь случится. Понимал, что сама чувствовала себя причиной всего происходящего. Но понимание не делало одиночество менее настоящим. Они стали реже разговаривать. Реже оставались вместе. Иногда Харучиё ловил её взгляд и видел там столько невысказанного, что начинал злиться ещё сильнее. Слова застревали в горле. И вот теперь у него были розы. Нелепые, огромные, живые. И тайна, которую он хотел отдать ей вместе с ними. Он уже почти дошёл. Подъезд встретил его привычной тишиной. Лестница. Коридор. Ключ в замке. Щелчок – дверь открылась.

— Кокё! Кокё!

Его голос гулко прокатился по квартире. Ответа не было. Он нахмурился.

— Тц...

Розы качнулись в его руках. Он переступил порог, резко снял обувь, чуть не отбросив её в сторону, и прошёл дальше.

— Я дома, короче...

Тишина. Странная. Неправильная. Слишком плотная. Харучиё сделал ещё несколько шагов. И поднял взгляд. Мир остановился. Охапка роз выскользнула из его рук. Стебли с тихим шелестом рассыпались по полу. Некоторые лепестки отделились от цветов и поплыли по деревянным доскам, будто кто-то нарочно рассыпал их там, где им совершенно не место.

Кокё была под потолком. Не на полу. Не у окна. Не на кровати. Не в своей привычной позе, когда она что-нибудь мастерила, читала или возилась с очередной безумной идеей. Она была неподвижна. И это было самое страшное. Харучиё смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Сначала мозг просто отказался понимать увиденное. Нет. Нет. Такого не бывает. Не с ней. Не здесь. Не сейчас.

Губы его приоткрылись. Воздух застрял где-то в груди. Все мышцы будто разом забыли, как двигаться. А потом тело вспомнило раньше разума.

— КОКЁ!

Он сорвался с места. Руки дрожали так сильно, что он едва слушался самого себя. Он действовал судорожно, беспорядочно, не чувствуя собственных движений, словно где-то внутри всё ещё существовала уверенность, что стоит только сделать что-нибудь правильное — и происходящее исчезнет. Он снял её. Опустил на пол. Касался её лица, плеч, волос — осторожно и одновременно отчаянно, словно боялся причинить ей боль и потому же боялся остановиться. Пальцы искали пульс. Раз. Ещё раз. Ничего.

— Нет...

Голос сорвался. Он наклонился ниже. Слушал. Ждал. Молил про себя услышать хоть что-нибудь. Хотя бы один удар. Один. Совсем маленький. Но её тело молчало. Он пытался вернуть ей дыхание. Снова и снова. Собственные руки казались чужими. Губы дрожали. В глазах уже стояли слёзы, но он словно не замечал их. Он продолжал. Пока наконец не понял, что не знает, сколько прошло времени. Минуты? Секунды? Целая жизнь?

Телефон оказался в руке каким-то чудом. Пальцы не слушались. Он несколько раз ошибся при наборе номера. Когда наконец дозвонился, слова вылетали рвано, бессвязно. Адрес. Девушка. Не дышит. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Он повторял это почти беззвучно, будто само слово могло заставить мир передумать. Потом были сирены, шаги, чужие голоса, люди в форме, сумки, аппаратура, белые перчатки. И Харучиё, который сидел на полу и смотрел на всё это так, словно происходящее относилось к кому-то другому. Он почти не слышал врачей. Почти не видел их лиц. Мир существовал где-то далеко. За стеклом. За стеной. На другой стороне огромной пропасти. Потом прозвучали слова. Короткие. Профессиональные. Окончательные. И тогда что-то внутри него оборвалось. Харучиё медленно поднял голову, посмотрел на врача, потом на второго. В его глазах не было слёз, только пустота.

— Врёте.

Голос был тихим. Врач попытался что-то объяснить.

— Врёте. — Теперь громче.

Он поднялся. Медленно. Словно тело принадлежало уже не ему.

— Вы шарлатаны. — Его голос дрожал. — Убирайтесь.

Он сорвался на крик.

— УБИРАЙТЕСЬ ОТСЮДА!

Врачи отступили. Харучиё ругался, орал, обвинял их в том, что они ничего не понимают, что они ошиблись, что они просто не хотят ничего делать. Он не слышал собственных слов. Не видел, как люди собирают вещи. Не замечал, как за ними закрывается дверь. И вдруг квартира снова стала тихой. Совсем тихой. Они остались одни. Только теперь это было не то одиночество, которое он так ненавидел. Это было окончательное.

Харучиё посмотрел на Кокё. И не смог к ней подойти. Не смог. Будто между ними выросла невидимая стена. Ещё недавно он мог коснуться её руки. Провести пальцами по волосам. Толкнуть плечом. Забрать у неё чашку. Разозлиться из-за какой-нибудь мелочи. Сейчас же несколько метров между ними казались бесконечностью. Он отступил. Наткнулся на стол. Тот с грохотом перевернулся. Харучиё вздрогнул, потом ударил его. Ещё раз. Что-то разбилось. Следом полетела в стену ваза. Осколки рассыпались по полу. Он не замечал боли в руках. Не замечал крови на костяшках. Не замечал ничего. Он ломал всё, до чего мог дотянуться. Будто мог разрушить саму эту комнату, само событие, саму реальность. Будто где-то под обломками обязательно найдётся другая версия происходящего. Та, где Кокё жива. Та, где она ворчит на него. Та, где он ставит розы в воду. Та, где она улыбается, увидев их. Та, где он наконец рассказывает ей всё. Но ничего не находилось. Наконец силы закончились.

Харучиё просто рухнул на колени. Тишина снова сомкнулась вокруг него. Он опустил голову. Сначала из груди вырвался короткий, хриплый вдох. Потом второй. А потом он заплакал. Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут в фильмах. Его всего трясло. Горло было сорвано криком, дыхание рвалось на хрип, плечи ходили ходуном. Он плакал так, словно вместе со слезами из него выходило всё, что он слишком долго держал внутри. Майки. Предыдущая жизнь. Обещание Шиничиро. Страх, злость, одиночество — все несказанные слова. Все разговоры, которые ещё могли случиться. Выпечка с розовым сиропом. Розы. Он наконец посмотрел на них. Некоторые лепестки лежали совсем рядом с Кокё. Свежие, пахнущие землёй. Такие, какие она любила.

Харучиё судорожно вдохнул, а потом всё-таки подошёл. Очень медленно. Будто боялся, что если сделает резкое движение, окончательная реальность снова ударит его по лицу. Он опустился рядом. Провёл дрожащими пальцами по её волосам. И впервые с того момента позволил себе прикоснуться к ней не как к человеку, которого нужно спасти, а как к человеку, которого уже невозможно вернуть. Харучиё наклонился к полу и обнял её. Крепко. Так крепко, словно всё ещё мог удержать. Словно можно было спрятать её от смерти собственными руками. Он прижал лицо к её волосам. И снова закрыл глаза. Запах роз смешался с запахом её волос. И на одно короткое мгновение ему показалось, что ничего не изменилось. Что он просто пришёл домой. Что она сейчас пошевелится. Что рассмеётся. Что скажет ему, что он опять драматизирует. Что завтра они будут спорить о сиропе. Что он всё-таки расскажет ей о Шиничиро. Что впереди ещё бесконечно много вечеров. Но это было только мгновение. Последний раз, когда Харучиё обнял Кокё. Последний раз в этой реальности. И среди рассыпанных по полу роз он впервые понял, что некоторые тайны становятся тяжелее именно тогда, когда больше некому их рассказать.