Розовая сделка

Глава 9

Мама тащит Лидию из постели на следующее утро, чтобы попрощаться, и мы неловко обнимаемся у двери, постоянно натыкаясь друг на друга острыми локтями. Её глаза всё еще опухшие от сна, но я не знаю, является ли это причиной, по которой она не может по-настоящему смотреть на меня. Мы не можем вынести то, как сильно мы любим друг друга. Это как открытая рана, которую мы не можем трогать из-за всей той жгучей боли, которую она причиняет. 

— Я буду так сильно скучать по тебе, — шепчу я, так тихо, что только она может услышать. 

— Он влюбится в тебя, если у него есть хоть какой-то вкус, — шепчет она в ответ. 

Миссис Таттл целует меня дважды в обе щеки и говорит: 

— Когда ты станешь принцессой, тебе лучше позволить твоей старой миссис Таттл навестить тебя в этом твоем шикарном дворце. 

Папа обнимает меня последним, его глаза мокрые от слез. 

— Когда ты выросла? — спрашивает он, уткнувшись мне в волосы. 

Он должен знать это так же хорошо, как и я. Но я просто обнимаю его в ответ. У моих ног лежит сумка с книгами, которые он мне дал, старые тома Сократа и Джона Локка. Я не хочу тащить их через весь город с собой, но, как обычно, я потакаю ему. 

Карета отъезжает от Белгрейв-сквер, и я смотрю, как мой дом исчезает позади меня в облаке пыли.

Когда мы достигаем Кенсингтонского дворца, на ступенях стоит грозная женщина, ожидающая нас. 

— Вы прибыли последней, — говорит она сухо, пока лакеи вытаскивают мой единственный сундук из задней части кареты. Мама бросает взгляд на цепочку часов, приколотую к ее поясу. 

— Но мы прямо вовремя. 

— Леди Мэрион Торн находится здесь со своими родителями и горничной с первого света, — отвечает она. —Остальные прибыли после завтрака. 

Мне стыдно, что другие девочки прибыли рано, чтобы приготовиться вместе. Обсуждали ли они это без меня? 

Не дожидаясь ответа, она марширует с осанкой военного командира через газон, пока мама и я семеним за ней. В Англии не было армии с тех пор, как королева Мор положила конец Войне Роз, но я читала об этом в книгах. Ничто, описанное на страницах романов, не было столь грозным, как леди передо мной. Ей за шестьдесят, с белыми волосами, уложенными вверх в буфант (высокую прическу), и серьезным серым жакетом-спенсером, застегнутым поверх ее платья. 

— Я виконтесса Болингброк, и я буду вашим шапероном (сопровождающей) на этот сезон. Я обещаю направлять вас всех, обучать вас в меру моих лучших способностей и обеспечивать, чтобы ваша честь оставалась твердо нетронутой. Я буду проживать с вами и пятью другими девушками здесь, на территории дворца. Я ожидаю, что ваше поведение будет безупречным. 

Она смотрит вниз на мой смущающе маленький саквояж. 

— Я рада видеть, что вы взяли мало вещей. Приданое из всех необходимых предметов будет предоставлено вам Короной. 

Она ведет нас к Каледония-коттеджу, приземистому маленькому зданию, заросшему плющом, расположенному на лесистом краю дворцовой территории. Мы переступаем через порог из тихого сада в водоворот суеты, пока другие девушки и их персонал готовятся к балу сегодня вечером. Виконтесса Болингброк ведет нас вверх по ковровой лестнице к тому, что будет моей комнатой. Она обставлена по последней моде, но меньше, чем моя комната дома, со скошенным потолком и единственным окном, впускающим потоки золотого утреннего света. 

Две кровати с соответствующими бледно-голубыми шелковыми дамасскими балдахинами расположены у дальней стены. Та, что ближе к окну, уже помята и покрыта сброшенной одеждой.

— Вы будете жить с Фейт Фэйрчайлд, — говорит виконтесса. — Я буду в комнатах дальше по коридору до конца сезона, и за вами будет ухаживать полный штат дворцовых профессионалов. Визиты семьи могут быть организованы со мной напрямую, но мы не рекомендуем посещения слишком часто, чтобы не отвлекать девушек от занятий.

Виконтесса выплывает за дверь, и я говорю моей матери короткое «прощай». Она никогда не была из тех, кто льет слезы, поэтому просто крепко обнимает меня и говорит: 

— Постарайся на славу.

Обед был накрыт в столовой внизу, трапеза-знакомство для меня и других девочек. Правда, времени засиживаться у нас не было. Как требует традиция, будет бал сегодня вечером в доме Твомбли, где каждый будет хвастаться своими новыми лицами, талантами, и всем остальным, что еще людям вздумалось выменить у фей. Несколько лет назад была девочка, которая выторговала странные маленькие часы, которые мяукали как кошка каждый час. До сих пор никто не знает почему.

Когда мне было одиннадцать или двенадцать, на пике моей одержимости фейри, я украла один из чистых дневников моей матери и внесла в список каждую сделку и ее цену, которые я смогла найти, отчаянно пытаясь отыскать в этом хоть какую-то логику. Я пришла к выводу, что они случайны, полностью зависимы от капризов королевы, что одновременно ужасало меня и приводило в полный восторг.

Дом Бентонов получил наше приглашение от лакея графа Твомбли на рассвете сегодня утром. Моя мать прижала меня в крепком объятия, ее глаза были влажными от слез после разрывания сургучной печати приглашения. Оно никогда бы не прибыло, если бы я не попала в число претенденток на сердце принца.

Грир сидит на конце стола и перемены в ней сразу бросаются в глаза. Ее лицо, когда-то румяное и милое, было заострено и истончено во что-то поразительно красивое. Я не могу смотреть на нее, это слишком жутко и тревожно.

Олив, тоже, кажется изменившейся. Она входит уверенной походкой и широко улыбается, обнажая два ряда идеальных белых зубов. Ранее у нее отсутствовал верхний коренной зуб, а нижние зубы росли вкривь и вкось. 

Эмми, Мэрион и Фейт остаются внешне неизменными.

— Грир, ты выглядишь прекрасно, — говорит Мэрион, любезно. — Ты тоже, Олив.

Олив, которая не переставала улыбаться с тех пор, как вошла, кивает в знак благодарности.

Тарелка с миниатюрными сэндвичами передается по кругу, а чай разливается по чашкам.

— Итак, что все остальные получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя разговор так, будто она уже знает, что она лидер.

— Более важно, какую цену все заплатили? — цедит Эмми под нос сквозь зубы.

Олив стягивает свои белые перчатки длиной до запястья. Свежий бинт обернут вокруг ладони ее руки, идентичный тому, который все шестеро из нас носят. Она протягивает свои руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими, лишенными ногтей пальцами.

Эмми ахает. Фейт ошеломленно теряет дар речи. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.

— Это стоило того, однако, правда? — говорит Олив. Ее губы раздвигаются в натянутой улыбке вокруг ее безупречных зубов.

— Абсолютно! — восклицаю я, надеясь остановить Эмми от высказывания какого бы то ни было негативного замечания, которое жаждет сорваться с ее языка.

— Что насчет тебя, Грир? Чего это стоило? — спрашивает Олив.

Грир смеется, тем же самым идущим из глубины горла, хрюкающим смехом, который у нее был, с тех пор как мы были детьми. Она встает, задвигая свой стул к блестящему столу из красного дерева.

— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе звенит истерическая нотка, будто она сама еще не до конца осознала случившееся.

Она сосредоточенно зажмуривается, но остается совершенно неподвижной. Затем сокрушенно вздыхает и обходит по широкому кругу вокруг стола.

— Я не понимаю, — говорит Мэрион.

— Я не могу поворачивать налево, — говорит Грир.

— Вообще никогда? — спрашиваю я.

— Не-а, больше никогда.

Мэрион с трудом подавляет смешок. 

— И ты согласилась на это?

Грир пожимает плечами. 

— Это то, что она предложила, и это казалось менее болезненным, чем потеря пальцев ног, так что…

Все мы вшестером заходимся в безудержном хихиканьи, даже тихая Фейт, которая шлепает своей рукой вниз по столу так сильно, что чай проливается на булочки.

— Что насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, как только она усаживается снова.

Мэрион делает глоток своего чая и небрежно отмахивается. 

— Я была мучилась мигренями всю мою жизнь, поэтому навсегда избавить меня от них.

Олив водит большим пальцем по кончикам своих гладких пальцев. 

— Что она попросила взамен?

Мэрион пожимает плечами, ее бриллиантовые серьги покачиваются. 

— Я больше не могу чувствовать запах цветов. Невелика потеря.

Мы все бормочем в согласии и поворачиваемся к Эмми, ожидая ее признания.

Эмми поджимает свои губы. 

— Я попросила талант к рисованию. Я никогда больше не смогу почувствовать вкус сладкого. Я никогда особенно не любила сладости, но я не сказала ей этого.

— А ты, Фейт? — Мэрион жестикулирует туда, где сидит Фейт.

Фейт держит огуречный сэндвич, зажатый между своими пальцами, но она сидит, совершенно застывшая, странно глядя на Мэрион, между ними словно пробегает электрический разряд.

— При всем уважении, я не вижу, как этот рассказ помог бы мне, — бормочет Фейт себе под нос.

Девушки напрягаются. Мы знаем, что мы — соперницы друг друга. Только Фейт кажется честной, или смелой, или достаточно жестокой, чтобы сказать правду вслух.

— Вы все просто препятствия прямо на пути моего счастья, — продолжает она. — Чем скорее это закончится, тем лучше.

Фейт отодвигается от стола и в ярости вылетает из комнаты.

Олив шмыгает носом, внезапно со слезливыми глазами (глаза у нее внезапно наливаются слезами). 

— Я надеялась, мы все будем друзьями.

— Мы будем, — Мэрион успокаивает ее, но Эмми и Грир переминаются неловко.

Все поворачиваются ко мне, ожидая.

— Извините, что разочаровываю. — Нет никакой выгоды в лганье им. — Я не могла придумать ничего, чего бы я хотела достаточно, чтобы выторговать это, поэтому я не заключила сделку.

— Ты… не заключила сделку? — спрашивает Грир.

— Не-а.

Прежде чем кто-либо может расспрашивать меня дальше, виконтесса Болингброк появляется в дверном проеме, ее руки на ее бедрах (подбоченясь). 

— Живее, девочки, живее! Поторапливайтесь!

Мы бросаем наши тарелки и устремляемся вверх по лестнице к нашим спальням. У подножия моей кровати я нахожу черный кожаный сундук с моими инициалами, И.Э.Б., тисненными золотом, и переполненный одеждой. Там радуга платьев: бальные платья, сделанные из шелка столь тонкого, что он почти светится, щегольские хлопковые платья для визитов, даже бархатное пальто для верховой езды. Под этим — слой новых панталон, сорочек, подбитых кружевом, и перчаток, сделанных из лайковой кожи и сатина.

Я всматриваюсь в Фейт. Девушки могут дебютировать перед королевой и принимать участие в Параде Сделок только в том случае, если их собственные матери сделали это, или более старшая женщина, обычно родственница, ручается за них. 

Прошлой ночью моя мать была взволнована рассказать мне все новые сплетни, которые она узнала на садовой вечеринке. Фейт выросла в Брайтоне, и ее предполагаемая крестная, леди Кэррингтон, спонсировала ее выход в свет. Мама пересказала в подробнейших деталях, как Фейт была, вплоть до недавнего времени, балериной в Королевском балете, крайне неподобающее занятие для девушки из высшего общества. Ходят слухи, что Фейт — незаконнорожденный ребенок лорда Кэррингтона. Его мать, леди Кэррингтон, является не крестной Фейт, а ее бабушкой. Но это не единственный слух о Фейт Фэйрчайлд.

Тишина между нами неловкая.

— Ты выросла в провинции, верно? — спрашиваю я ее.

Фейт смеряет меня презрительным взглядом. 

— Ты серьезно достаточно глупа, чтобы думать, что мы собираемся быть друзьями?

Я понятия не имею, что на это ответить.

— Не путайся у меня под ногами и я оставлю тебя в покое. Встань на моем пути — и ты пожалеешь об этом.

Я салютую. 

— Поняла, босс.

Она снова свирепо смотрит.

Если уж на то пошло, я чувствую облегчение от деления комнаты с кем-то, кто не чувствует необходимости притворяться, что мы все собираемся быть закадычными подругами в конце этого.

Шквал горничных прибывает вскоре после этого, чтобы подготовить нас всех к балу. Нас готовят и прихорашивают щипцами для завивки, парфюмерными маслами и румянами для наших губ, как будто мы одеваемся для битвы. 

Блестящие черные кареты, украшенные тиснением с печатью королевы, подъезжают после восьми вечера, и мы набиваемся внутрь, по две в карету, так как наши юбки слишком широкие, чтобы позволить больше. 

Моя горничная, должно быть, повязала по крайней мере шесть нижних юбок вокруг моей талии, и я знаю, что буду чувствовать боль еще до полуночи от ношения с собой этого лишнего веса. 

Фейт смотрит в окно, подперев подбородок рукой, пока особняки Челси проносятся мимо в размытом виде. Она в васильково-синем платье, точно такого же оттенка, как её глаза, с подходящими топазовыми серьгами и ожерельем, и то и другое из королевского хранилища. 

Мое гвоздично-розовое платье — это открывающее плечи шедевр швейного искусства со сложными складками и цветочной вышивкой вверх по юбке. 

На моих ключицах покоится увесистое бриллиантовое ожерелье из личной коллекции королевы, принесенное в нашу комнату придворной дамой, которая сказала считать его знаком наилучших пожеланий королевы в то время, как искательницы руки принца Брэма начинают свой сезон. Моя корона Майской королевы поблескивала у моей постели, и моя горничная указала на нее, предлагая приколоть её к моим кудрям. 

— Нет, нет, — настояла я, так как мысль о привлечении к себе еще большего внимания после вчерашней шумихи переворачивала всё внутри от отвращения и страха.

Наша карета замедляет ход, когда мы приближаемся к поместью Тумбли, которое освещено десятками факелов, пылающих на фоне ночи. 

На открытой площадке второго этажа играет оркестр. К тому времени как мы входим, танцы внутри дворцового дома в полном разгаре. 

У двери каждой из нас вручают карточки для танцев: изящные маленькие книжечки с крошечным карандашом, прикрепленным лентой. 

Как наседка, виконтесса Болингброк собирает нас в кучу, выхватывая карточки для танцев из наших рук одну за другой. 

— Помните, дамы, вы здесь не для того, чтобы флиртовать. 

Мы все киваем в знак понимания, но Олив уже крутит головой, рассматривая вечеринку, а Эмми каким-то образом раздобыла себе бокал шампанского. Я боюсь, что у виконтессы, возможно, будет невпроворот работы. 

— Принц будет здесь сегодня вечером, — говорит она. — Это ваша первая возможность произвести настоящее впечатление на Его Величество. Я предлагаю вам не тратить её впустую.

Тишина опускается на толпу, когда шестеро из нас входят, и каждый вытягивает шею, чтобы взглянуть на нас. Наши имена и лица были выплеснуты на страницы каждой газеты Лондона этим утром. От герцогов и герцогинь в этой комнате до отчаявшихся бедняков, ищущих ценности в прибрежной грязи вдоль Темзы — объявление королевы Мор о том, что это сезон, когда её сын возьмет невесту, — это всё, о чем только может говорить каждый. Моя победа в качестве Майской королевы была особенно отмечена. Шепот следует за мной, пока мы пересекаем комнату. Вон идет Айви Бентон. Кто знал, что она на такое способна? Он все равно никогда не выберет её. 

Я замечаю свою маму, окруженную смеющимися женщинами в углу комнаты, с самой широкой улыбкой на лице, какую я видела за последние месяцы. 

Люстра отражается от маленькой тиары, притаившейся в её кудрях. Камни — это подделка. Мы распродали настоящие десятилетие назад. 

Похоже, мой статус одной из искательниц руки принца даровал моей матери немедленное принятие обратно в её старую социальную группу. Знакомая ярость из-за того факта, что нас всех можно было выбросить, а затем принять обратно, как будто всё это было пустяком, поднимается во мне, но я смахиваю её прочь. Это всего лишь игра, и чем скорее я это приму, тем легче будут следующие несколько месяцев.

В этот момент звучит труба, группа опускает свои смычки, и бальный зал затихает. 

Принц Брэм входит в комнату в сопровождении принца Эмметта, оба почти на голову выше всех остальных в толпе. На них одинаковые черные мундиры, украшенные небесно-голубыми лентами и знаками отличия в виде восьмиконечной звезды — орденом королевской семьи. Их высокие белые шейные платки безупречны, их обувь идеально начищена. Эмметт и Брэм, конечно, не биологические братья, но они действительно похожи друг на друга. Волосы принца Эмметта на несколько тонов темнее, его скулы выше, его губы полнее. Их выражения лиц тоже разные: губы Брэма приподняты в широкой, дружелюбной улыбке, а губы Эмметта опущены в скучающем хмуром выражении. Вместе они представляют собой полный комплект: Брэм — солнце, Эмметт — луна.

Внимание каждой девушки в комнате разделено между ними. Это было предметом обсуждения среди всех нас в течение многих лет, приглушенными тонами, когда наши матери не слушали: «Ты девушка Брэма или девушка Эмметта?» Брэм, солнечный, добрый и безопасный, как правило, привлекает девушек, которые разделяют похожие качества. Именно Эмметт, с его покусанными губами и печальными глазами, играет в фантазиях тех, кто готов идти на риск. Я всегда думала, что эти разговоры глупые, но здесь, пораженная силой присутствия принцев, я начинаю понимать.

Принц Эмметт задерживается на краю толпы, пока Брэм шагает к центру ныне пустого танцпола. 

— Я хотел бы поблагодарить наших любезных хозяев, графа и графиню Тумбли, за то, что они так щедро поспособствовали сегодняшним празднествам. — Он жестом указывает туда, где они стоят, и они смиренно кланяются. — И я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить шестерых красивых, опытных молодых леди, которых я буду иметь удовольствие узнавать в этом сезоне. 

Он делает жест, приглашая нас присоединиться к нему в центре комнаты. 

Марион делает реверанс, и это кажется правильным поступком, поэтому остальные из нас делают это тоже, и вдруг вся комната аплодирует, а принц Брэм улыбается, говоря: 

— Я с нетерпением жду нашего совместного времени и возможности сделать одну из вас своей женой.

Каждый человек в этом бальном зале пристально смотрит на нас, кто-то с жалостью, кто-то с завистью, кто-то с осуждением, как будто здесь уже сделали ставки на то, кто из нас возьмет приз. В одном из более злачных джентльменских клубов, вероятно, сделали. Интересно, каковы мои шансы. Вчерашнее соревнование выжало из меня так много сил, что у меня не было времени подумать, каково это будет ощущаться. Но теперь, наряженная и выставленная напоказ, я чувствую себя совершенно не в своей тарелке.

Музыка гремит снова, и Брэм протягивает руку Марион для танца. Она ближе всех к нему, так что это могло быть ничем иным, как удобством, но это тем не менее уязвляет. Я наблюдаю, как лицо Олив искажается от сокрушения, в то время как Грир выглядит растерянной. Только лица Эмми и Фейт остаются такими же нечитаемыми, как и всегда. 

Кадриль закручивается, и вскоре бальный зал превращается в водоворот из шелка и шифона. 

Моя мать исчезла, чтобы посплетничать где-то со своими подругами, а мой отец ушел курить сигары с мужчинами. Я чувствую прилив гордости от того, что дала им это признание. Но в комнате душно от такого количества тел, и я едва могу выносить зрелище того, как Грир пытается успокоить Олив, которая сейчас уже вовсю плачет. Я не упускаю из виду, когда Грир поворачивает их тела совсем немного, так, чтобы заплаканное лицо Олив оказалось в поле зрения принца Брэма.

Я сканирую бальный зал в поисках других девушек со вчерашнего дня, тех, кто не попал в топ-шесть, но их нигде нет. Интересно, они не были приглашены или разочарование было слишком велико, чтобы переносить его публично. 

Фиона Девон и Алтея Джонс подходят ко мне сбоку. Я бы назвала нас подругами когда-то, до того как они демонстративно игнорировали меня месяцами. Ни одна из них не представила себя в качестве искательниц руки Брэма, так что у них будет типичный сезон охоты за мужьями.

— Привет, дорогая, — напевает Алтея. — Что ты выторговала? — переходит она прямо к делу, без всякого притворства вежливости или извинений.

— Ты первая. 

Я мило улыбаюсь. В конце концов, в этом и заключается смысл сегодняшнего бала — распространить новости о новом соглашении каждой девушки. Мне всегда казалось несправедливым, что парни могут заключать свои сделки, когда захотят, хотя многие из них сделают это в этом сезоне — умные маленькие деловые соглашения, которые обеспечивают им наследство, укрепляют их поместья или расширяют их и без того впечатляющее богатство. 

Алтея, как и многие девушки в этой комнате, явно договорилась о том, чтобы стать красивее. 

Она хлопает своими теперь уже густыми ресницами.

— О, просто небольшая доработка здесь. — Она указывает на свою безупречную кожу. — Мои руки и ноги будут холодными вечно, но это действительно не так уж плохо. В этих грандиозных домах в любом случае всегда такие сквозняки. — Она толкает локтем в ребра Фиону, более тихую из них двоих. — У Фионы всё просто уморительно. Расскажи ей, Фи.

Фиона застенчиво смеется. 

— Ее Величество улучшила мой певческий голос, но теперь меня вечно будет рвать при виде лягушек. 

— Думаю, после четырехсот лет у нее, должно быть, иссякают идеи, — добавляет Фиона. — А как насчет тебя? 

— Я не заключала сделки. 

— Не заключала? — переспрашивает Фиона в замешательстве. 

— Прости… если вы меня извините. 

Я поворачиваюсь и пробираюсь вдоль края стены, задаваясь вопросом, смогу ли я выскользнуть в сад на минутку тишины, чтобы прийти в себя. Всю мою жизнь, когда бы я ни чувствовала себя растерянной, я думала про себя: «Что бы сделала Лидия?» Или, когда это не срабатывало: «Что бы сделала Грир?» Но Лидия сейчас бы пряталась, а Грир стоит в углу с Эмми, смеясь над башней из шампанского, так что я полностью осталась без ориентира.

Я иду к открытым дверям на веранду, когда виконтесса Болингброк выскакивает передо мной, как банши. 

— Куда это ты направляешься? — требовательно спрашивает она. 

— В уборную, — отвечаю я и меняю направление шагов. 

Это будет менее приятно, чем свежий воздух сада, но в плане того, чтобы побыть наедине с собой, это лучше, чем ничего. 

Она кивает и смотрит вниз на часы, приколотые к ее поясу. 

— У тебя есть пять минут. Его Величество будет ожидать танца со всеми своими девушками сегодня вечером.

Звуки бального зала приглушены в коридоре с ковровым покрытием. Я благодарна за эту тишину — момент, чтобы вздохнуть. 

Я почти дошла до конца коридора, когда из комнаты высовывается рука, обвивается вокруг моей талии и резко дергает меня назад. 

Я падаю на чье-то тело, спотыкаясь о свои тяжелые юбки. Тот, кто держит меня, достаточно силен, чтобы удержать нас обоих от падения. 

Дверь захлопывается, и я в ужасе разворачиваюсь лицом к своему нападающему, подняв кулаки. 

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Спальня, в которую меня затащили, освещена лишь маленькой, мерцающей свечой. 

— Ваше Высочество? — ахаю я.