Розовая сделка

Глава 3

Мама и миссис Таттл облачают меня в платье Лидии для Парада пактов — облако из шифона в мушку с лифом, расшитым английскими полевыми цветами, белыми нитками по белой ткани. Его перешили под меня, но я всё равно чувствую себя так, будто надела костюм Лидии Бентон.

Я сижу на маленьком табурете перед туалетным столиком, и прохладные мамины пальцы сплетают мои волосы в гнездо из кос на затылке. Миссис Таттл помогает ей закалывать в мои волосы свежие белые розы из сада. Выглядит красиво, но это не идет ни в какое сравнение с инкрустированными бриллиантами тиарами и бандо, которые наденут другие девушки. Папа говорит мне не забивать голову финансовыми вопросами, но как я могу этого не делать, когда целый день слышу, как он спорит в кабинете со своими деловыми советниками.

Откуда ему было знать, что земля, которую он выменял по сделке весной своего восемнадцатилетия, была настолько истощена, что оказалась бесплодной? Он был уверен, что она давала обильные урожаи, когда арендаторы его отца обрабатывали соседнее поле, но он отдал свои детские воспоминания в обмен на этот участок, так что не может быть уверен до конца. Фермеры-арендаторы собрали вещи и уехали в поисках — в буквальном смысле — более зеленых пастбищ.

Другие могли бы опереться на советы друзей, но отсутствие детских воспоминаний мешало папе сблизиться с другими мужчинами из высшего света. Он не помнит их школьных историй или рассказов о победах в регби в юности. В нем есть какая-то пустота, которую окружающие, кажется, чувствуют кожей.

В последующие годы он пытался заполнить её книгами и философией. За семейными обедами мы вели дебаты о политике и Платоне, но в итоге это лишь сделало нас всех немного странными.

— О чем ты попросишь? — спрашивает мама в последний раз, застегивая жемчуг своей матери у меня на шее.

Я ненавижу лгать ей. 

— Я попрошу о том же, о чем просила ты, мама, — о том, чтобы память стала лучше. Я узнаю кого-то настолько хорошо, что у него не останется выбора, кроме как увидеть, что я — лучшая жена для него.

Руки матери замирают, и она проводит большим пальцем по культе мизинца. Она больше не смотрит на моё отражение в зеркале; её взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Это прекрасная мысль, милая.

— Тогда почему ты всё еще такая грустная? — Я улыбаюсь, говоря это, но моё сердце тоже ноет.

— Просто будь осторожна. — Она качает головой и возвращается к цветам, заколотым в моих волосах. — Помнить — это тяжкая ноша. И длится это долго.

У моего платья глубокий V-образный вырез, украшенный оборкой, которая переходит на рукава, заканчивающиеся у локтей. Лиф сходится мысом на талии, а юбка очень пышная. 

— Ты выглядишь идеально, — шепчет мама.

Я выгляжу как Лидия. Наши вьющиеся медово-светлые волосы и карие глаза одинаковы, только у Лидии лицо как-то острее, словно мои черты на её лице легли чётче. Мои щеки круглее, а взгляд чуть мягче.

Она просидела в своей комнате всё утро. Я стучалась к ней, чтобы еще раз попросить сделать мне прическу, и мне пришлось притворяться, что мне всё равно, когда она отказала.

Я высовываю босые ноги из-под подола платья. 

— А бальные туфли в тон, мама? Я не видела их в коробке из ателье.

Мама неловко опустила взгляд на ковер, её лицо пошло красными пятнами того же томатного оттенка, какой я часто видела у себя в зеркале. 

— Должно быть, она забыла их положить. Можешь одолжить туфли сестры.

Я легко прочла между строк. Мы не могли позволить себе новое платье, и на новые туфли денег тоже не нашлось. За последние месяцы я испытала столько стыда, что острота этого конкретного удара притупилась. Я была просто раздражена.

Спустя мгновение в дверях появилась миссис Таттл; в руках у неё качались белые шелковые туфельки Лидии. 

— Вот, держи, дорогая, — сказала она с жалостью в голосе. — Тебе помочь обуться?

— Нет, спасибо, — я улыбнулась.

Она закрыла за собой дверь, и я поморщилась. С самого детства ноги Лидии были меньше моих. Однажды, когда мне было одиннадцать, сапожник — к моему великому унижению — заявил, что я сложена как буква L.

Я попыталась втиснуть пальцы в изящные шелковые туфельки, но они нещадно жали со всех сторон. Я сделала два шага, и левая пятка тут же выскочила наружу. Этот день и так обещал быть непростым, а уж ковылять по всему дворцу мне совсем не хотелось.

Я спрятала туфли Лидии в гардеробе под шляпкой, а вместо них натянула чулки и свои верные, поношенные ботинки. Под слоями платья их было почти не видно, да и вряд ли кто-то сегодня будет смотреть на меня достаточно пристально, чтобы заметить подмену.

Я затягивала последние шнурки, когда снизу донесся мамин голос: 

— Айви, мы не можем опоздать! 

— Иду!

Молясь, чтобы она не заметила мой предательский выбор обуви, я мчусь по лестнице, чтобы присоединиться к ней.

Экипаж подъезжает ровно в одиннадцать, и мы с мамой отправляемся через весь город к Кенсингтонскому дворцу. Стоит идеальный изумрудный весенний день после серой английской зимы. Желтые нарциссы усеивают обочины. Сады лучших домов светского общества только-только ожили. Розовое буйство взрывается в оконных ящиках, а водопады лиловых гиацинтов струятся с карнизов поместий, мимо которых мы проезжаем.

Мы пристраиваемся к очереди экипажей у входа во дворец, и целая армия лакеев высыпает из дверей, готовая встретить нас. Сегодня все дебютантки в белом, как того требует традиция Парада сделок: белое — в подражание тому белому платью, что было на королеве Мор, когда она впервые явилась королю Эдуарду IV на пылающем поле битвы.

В толпе я замечаю всех своих старых подруг, а также их матерей и дуэний. При нашем приближении они слегка отодвигаются, демонстративно поворачиваясь к нам спиной. Леди Мэрион Торн едва слышно ахает, когда я прохожу мимо, и шепчет матери: «Я и не думала, что её пригласят».

Вполне резонное замечание. Я и сама не думала, что получу приглашение. Но рядом со мной мама напрягается, и ко мне возвращаются знакомые уколы жалости. Она принадлежала к этому миру задолго до моего рождения, а они взяли и выбросили её, словно они не были когда-то все вместе юными девушками, жавшимися друг к другу и хихикавшими в своих платьях на этих самых ступенях.

— Айви, следи за лицом, — шипит она, и я понимаю, что стою с мрачным видом.

Мы неловко медлим снаружи, пытаясь изобразить подобие очереди в ожидании, когда распахнутся дворцовые двери. По традиции каждая девушка должна входить в тронный зал королевы в одиночку. Но вместо этого в назначенное время лакеи открывают двойные двери в главный холл дворца и жестами рук, затянутыми в перчатки, приглашают нас войти всех вместе, целой группой.

Кенсингтонский дворец — главная резиденция королевской семьи, хотя для официальных мероприятий они используют дворцы покрупнее, вроде Букингемского или Элтэма. Быть приглашенным сюда, в дом королевы, — это знак особого доверия. Я никогда не была внутри — только у ворот несколько раз в год, когда в детстве приносила свои молочные зубы. Но все знают, что их оставляют страже; она никогда не выходит, чтобы забрать их лично.

Мои ботинки цокают по отполированному черно-белому мрамору шахматного пола, когда мы входим в главный холл. Вокруг слышится недоуменный ропот, но я слишком занята созерцанием великолепия дворца, чтобы обращать на это внимание. Потолок взмывает ввысь на четыре этажа, а посреди огромного входа стоит дуб, которому сотни лет; его корни переплетены с фундаментом этого дворца. Ветви парят над нами, и нежно-зеленые весенние листья касаются стекла потолка, похожего на пчелиные соты. Стены покрыты роскошными фресками изумрудного и золотого цветов — сценами из Иномира, где выросла королева Мор, места, куда не ступала нога человека.

Словно стадо овец, которых гонят вперед, мы следуем за главным лакеем вверх по лестнице к тронному залу. Я провожу пальцами в перчатке по латунным перилам, выполненным в виде вьющихся всё выше и выше лоз. 

Лакеи распахивают двери в тронный зал и жестом велят нам входить всем скопом. Моя мать бросает на меня вопросительный взгляд, пока по толпе пробегает очередная волна беспокойства. Мы должны входить по одной, а не вот так, все вместе.

Огромный тронный зал тянется в длину на целый квартал. Мои ботинки утопают в темно-синем ковре, прошитом золотыми нитями в форме созвездий. Потолок расписан фресками в нежно-розовых и сиреневых тонах заката. Стены украшены изысканной позолоченной лепниной, в окружении которой — еще больше картин с изображенными на них богинями, охотящимися в густых лесах, чьи босые ноги оставляют за собой растоптанные цветы.

А в конце зала сидит она. Мы все учили в школе эти истории: как королева Мор спасла всю Англию, как она открыла самый долгий период мира для любого народа в истории Земли, как она хранила наш маленький остров в безопасности и процветании более четырех столетий. 

Видеть её во плоти кажется почти невозможным. Ни один портрет не смог бы передать её облик. Она небрежно полулежит на своем троне, который сам по себе является произведением искусства: массивный букет орхидей, немыслимым образом превращенный в кресло, выполненное в золоте и переливающееся радугой драгоценных камней.

Её темные волосы уложены в корону из кос, а поверх них сидит венец из бриллиантов и бирюзы размером с куриные яйца.

Её платье того же синего цвета, что и камни — сияющий шелк, с широкими рукавами, раскрывающимися у запястий. Но я не могу перестать смотреть на её лицо. 

Говорят, она не постарела ни на день с тех пор, как впервые появилась на поле битвы короля Эдуарда, что она существует вне границ самого времени. На её бессмертной коже нет ни веснушек, ни морщинок. Она сама могла бы быть дебютанткой, если бы не её проницательные, холодные, древние глаза.

Я думаю о сестре, лежащей дома в постели, о неудачах моего отца, о мизинце которым пожертвовала моя мать. При виде королевы в моем животе разливается раскаленная добела ненависть.

— Добро пожаловать, — приветствует она нас. Её голос прохладен, но легко заполняет гулкое пространство зала. Я чувствую нервное напряжение, исходящее от стоящих рядом девушек, когда мы все склоняемся в реверансе, который репетировали всю свою жизнь. 

Я завожу левую ногу за правую и сгибаю колени почти под прямым углом. Чтобы не пошатнуться, я не свожу глаз с точки в паре футов перед собой — золотой звезды, вышитой на ковре, — как и учила меня мама. 

В левой части зала поднимается суматоха. Резкий вздох. Глухой удар. Затем Опал Фитцгерберт выбегает из зала, слегка прихрамывая, а мать следует за ней по пятам. 

Бедняжка, должно быть, споткнулась во время реверанса. Все прочили ей блестящий сезон — думали, она заполучит как минимум барона, а то и кого поважнее, но новости о подобном публичном унижении разлетятся мгновенно. Теперь ей за счастье будет выйти за какого-нибудь младшего сына.

Воздух в зале пропитан напряжением. Королева Мор наблюдает за нами — подозреваю, что все мы нагоняем на неё скуку. Да и как может быть иначе спустя четыреста лет?

— Уверена, вы все задаетесь вопросом, к чему это нарушение протокола, — начинает она. — Уверяю вас, мы приступим к Параду сделок в самое ближайшее время, но сперва я должна просить вас позволить мне одну маленькую вольность.

После мучительного мгновения тишины рядом с троном распахивается потайная дверь, расписанная так искусно, что она полностью сливается с пышными фресками. 

По залу проносится приглушенный вздох: широким шагом входит принц Брэм и поднимается на подиум, чтобы встать подле матери. Он появляется в комнате с таким видом, будто только что вернулся с бодрой лесной прогулки. 

Как и его мать, он нечеловечески прекрасен. Широкие плечи, открытая улыбка, копна волнистых каштановых волос с золотистыми прядями, будто пронзенными солнечными лучами. Его серые глаза поблескивают, словно сталь, но в нем есть что-то более осязаемое, чем в его матери — кажется, будто он принадлежит этому миру, а не парит над ним. Может быть, всё дело в ямочке на левой щеке и в том, что на правой такой же нет.

Он приветствует нас радушной улыбкой.

— Кажется, я как раз вовремя.

Стоящая рядом со мной мать Олив Лисонби подхватывает дочь под локоть: при виде принца у Олив подкашиваются колени, и она едва не падает в обморок. Я её не виню. Это самые красивые люди, которых я когда-либо видела.

Люди. Моя мысль цепляется за это слово, как за обрывок нитки. Принц Брэм и королева Мор — не люди, не совсем, не такие, как мы.

Королева Мор прочищает горло, и зал мгновенно замирает в абсолютном внимании.

— Я не намерена тратить чьё-либо время попусту. Я призвала вас всех сюда сегодня ради радостного объявления матери, которая глубоко любит своего сына. — Она выпрямляется на троне и бросает на Брэма любящий взгляд. — В этом сезоне мой сын, Его Королевское Высочество Брэм, принц Уэльский, выберет себе невесту.