Розовая сделка

Глава 2

Три месяца назад

Двери ателье распахнуты настежь; внутри царит такая суета, что её невозможно удержать в четырех стенах. Девушки и их матери выплескиваются на тротуар плотной толпой, сквозь которую нам приходится прокладывать путь локтями. 

Портниха не спешила выпускать подол платья моей сестры, чтобы подогнать его под меня, и я прекрасно понимаю, что это потому, что в последние годы мы тратили недостаточно денег, чтобы считаться приоритетными клиентами. Моя мать тоже это понимает, но продолжает улыбаться своей привычной застывшей улыбкой. 

Я бы предпочла заняться этим в какой-нибудь другой день, когда было бы меньше людей, от которых приходится прятаться, но завтра — первое мая, и нельзя терять ни минуты.

Весь Лондон охвачен настоящим безумием. Начало сезона — момент, когда дебютантки выстраиваются в очередь, чтобы заключить свои сделки с королевой, — единственное, о чем все говорят. 

Большинство граждан Англии заключат свои сделки в какое-то другое время. Тронный зал королевы открыт каждое воскресенье с полудня до полуночи, и любой желающий может совершить сделку в эти часы. Некоторые заключают её, как только достигают совершеннолетия; другие ждут зрелого возраста, пока не найдут что-то, чего они захотят настолько сильно, чтобы пойти на уговор. 

Жители Мидлендса говорят, что удачнее всего заключать сделку в первое воскресенье месяца. Девушки из Бристоля всегда приходят на сделку в двух левых туфлях. Люди из Ливерпуля являются во дворец с ожерельями из собственных заплетенных волос. У каждого графства, деревни и семьи есть свои суеверия на этот счет, укоренившиеся за четыре сотни лет.

Некоторые и вовсе никогда не заключают сделок.

Но от таких девушек, как я — девушек с титулами или достаточным количеством денег, чтобы купить влияние иным способом — ожидается, что мы совершим свои сделки в тот же день, когда выйдем в свет, официально став товаром на брачном рынке. 

Наши хитрые сделки ради более блестящих волос или изящных ступней — всего лишь очередная строчка в нашем «резюме будущей жены», доказывающая, что мы хорошие девочки. Розовые сделки*, так их называют. Сделки, призванные сделать нас прекрасными, хрупкими, милыми — совершенными английскими розами.

* примечание: под розовыми сделками имеется в виду не цвет этих сделок, а их сопоставление с цветком розы.

Официальный выход дебютанток всегда приходится на первое мая. Вокруг аристократок в их лучших нарядах, выстраивающихся перед королевой, поднимается такая шумиха, что это прозвали Парадом сделок. 

Колокольчик в магазине звякает, когда мы входим, едва слышный за общим гулом голосов.

Сестры Олтон опускают глаза при моем приближении. Младшая отворачивается так быстро, что спотыкается о край ковра. Наш позор заразен, и никто не может позволить себе подцепить его, особенно сейчас.

В углу, рядом со своей вечно недовольной матерью, стоит Грир Труммер, моя бывшая лучшая подруга. Я тревожно выдыхаю, аккуратно разворачивая маму за локоть, чтобы она их не заметила, но уже поздно. 

Сияя широкой улыбкой, моя мать машет рукой, описывая в воздухе широкую дугу над головой. 

— Леди Труммер, Грир, как чудесно встретить вас здесь! 

Моё лицо пылает от стыда, когда все оборачиваются в нашу сторону; на лицах окружающих читаются лишь презрение и жалость. 

— Мама, ты видела вон те ленты? — говорю я, пытаясь отвлечь её внимание на витрину с шелком и кружевом, но слишком поздно.

Мать Грир отворачивается, словно не слышит нас. Грир виновато улыбается, но даже не машет в ответ. Моя мать, не давая себя остановить, пересекает ателье, проталкиваясь сквозь десяток людей. 

— Пожалуйста, мама, она занята, — протестую я, но она притворяется, что не слышит. 

— Грир, дорогая, Айви сказала мне, что ты очень нервничаешь перед завтрашним днем. Ты справишься блестяще. Очень надеюсь, что утренняя прогулка по парку, которую вы совершили сегодня вдвоем, помогла тебе немного успокоить нервы.

Впервые за несколько месяцев Грир смотрит на меня. В её голубых глазах что-то мелькает, когда она ловит меня на лжи. 

— Прогулка по парку? — Она сбита с толку. Разумеется. Я лгала месяцами: уходила посидеть в одиночестве в конюшне или бродила по округе, плотно закутавшись в плащ — годилось любое оправдание, лишь бы сбежать из удушающей атмосферы уныния в нашем доме. Я говорила матери, что была с Грир, словно та повела себя чем-то лучше остальных. Она отреклась от меня при первом же запахе скандала, как и все.

Я внутренне сжимаюсь, готовая к тому, что Грир меня выдаст. Она несколько раз моргает, затем снова поворачивается к моей матери.

— О, да, прогулка по парку. Благодарю вас, леди Бентон, — мягко говорит она. — Айви такая замечательная подруга. Всегда готова подбодрить добрым словом. — Она снова переводит взгляд на меня. Раньше нам хватало одного взгляда, чтобы понять друг друга, но сейчас я не знаю, что она чувствует. Связь между нами разорвана. 

— А теперь прошу меня извинить, кажется, мама зовет. — Её мать определенно не звала, но ни одна из нас не произносит это вслух.

Я вздыхаю с облегчением, когда она уходит. Портниха подзывает меня, и я встаю на подиум перед тройным зеркалом, пока вносятся последние штрихи в мое платье. Я притворяюсь, что не слышу шепота других матерей и дочерей в лавке: «Она же наверняка не рассчитывает на приглашения в этом сезоне».

Когда портниха заканчивает, мама пробивается к прилавку и расплачивается пачкой купюр, на которую мне даже смотреть совестно. Мы возвращаемся домой, не обсуждая услышанные пересуды — словно отказываясь признавать несчастья нашей семьи, мы можем сделать их неправдой.

Лидия вышла в свет — и заключила сделку с королевой — две весны назад. В тот день она вернулась в своем пышном белом платье с растерянным выражением лица. Она не могла вспомнить, что произошло в тронном зале. Должно быть, она отдала воспоминание в обмен на то, чем её одарила королева, но за прошедшие два года мы так и не смогли понять, в чем заключался этот дар. Её красота осталась прежней, у неё не появилось внезапных талантов или навыков — осталась лишь дырявая память и сезон, обернувшийся провалом, закончившийся без единого предложения руки и сердца.

Отсутствие партии и её тайная сделка стали позором, пятном на репутации семьи. Почти два года мать твердила, что я — единственная надежда семьи Бентон, хотя мои призрачные шансы на удачное замужество окончательно развеялись, когда разразился скандал с исчезновением Лидии. Весть о её пропаже достигла мраморных залов лондонского общества раньше, чем полностью взошло солнце. Все титулованные дамы из округи были у наших дверей в то же самое утро — с корзинками выпечки и выражением тревоги на лицах. Они как хищницы, учуяли кровь в воде.

И те же самые леди разнесли новость о позорном возвращении Лидии, словно пирожные «петифур» на званом чаепитии. Вся прелесть благосклонности общества в том, чтобы наблюдать, как кто-то её лишается.

Входя в вестибюль нашего дома, я невольно вспоминаю ночь её возвращения. Иногда кажется, что я так и не смогла по-настоящему оставить в прошлом тот момент. 

Это был констебль, который привел Лидию домой, всю в грязи. Он втолкнул её в дверь, бесцеремонно придерживая за локоть, с презрительной ухмылкой бросив:

— А я-то считал это семейство почтенным. 

Я уже была на верхней ступеньке лестницы, когда миссис Таттл прокричала на весь дом, что Лидия вернулась. 

Мама, рыдая, выбежала из своей комнаты, наспех запахивая халат, и отец подхватил её, когда на лестнице подкосились её ноги. 

Я промчалась мимо них вниз, к сестре. Моя любимая старшая сестра, та, о ком я плакала, за кого боялась, ради поисков которой тайком сбегала из дома. 

Я обхватила её лицо ладонями; её кожа была холодной и липкой, словно покрытая утренней росой. 

Лидия просто смотрела перед собой, безмолвная и неподвижная, будто её здесь вовсе не было — словно она стала призраком. 

А потом она рухнула мне на руки. 

Папа и миссис Таттл отнесли её в комнату, но именно я мыла её, переодевала в чистую ночную сорочку и укладывала в постель. 

Именно я первой заметила, что подошвы её ног были в крови, будто она потеряла туфли очень давно. 

И именно мне она сказала свои первые слова после возвращения. 

То ускользая из сознания, то возвращаясь обратно, бледная, как смерть, она на одно драгоценное мгновение очнулась. Её глаза встретились с моими — казалось, она наконец вернулась в собственное тело.

— Оно того не стоило, — прохрипела она. 

— Что именно? — шепотом спросила я в ответ. Свеча у её кровати замерцала. 

— Сделка. — Её глаза расширились, умоляя меня выслушать. — Оно того не стоило.

Она проспала три дня, а я несла вахту у её постели. Облегчение от её возвращения и ужас от того, в каком состоянии она была, смешивались, образуя чувство, которому я до сих пор не могу подобрать названия. 

Когда она наконец очнулась после долгого сна, во мне расцвела надежда, что она снова станет прежней и представит правдоподобное объяснение своему исчезновению. Но всё, что она смогла предложить — это хлипкая история о побеге с возлюбленным, каким-то печатником из рабочего класса. Она сказала, что они собирались обвенчаться, но на дороге на них напали, и её жениха убили. Оставшись одна, потерянная, она в конце концов нашла дорогу обратно к окраинам Лондона.

Я отвела прядь волос с её потного лба. 

— Зачем ты мне лжешь? 

Мы никогда не лгали. Только не друг другу. 

Она безучастно уставилась в стену, и что-то внутри меня умерло. 

Мама и папа с мрачным видом распространили объяснение Лидии по городу. Никто из нас в него не верил, и история не была образцом приличия, но это было менее постыдно, чем полное молчание. 

Однако у лондонских сплетников полно свободного времени, и не прошло много времени, как они выяснили, что в Гретна-Грин никогда не регистрировали брак некой Лидии Бентон. 

Меня пригласили на Парад сделок лишь из вежливости, учитывая титул маркиза у моего отца. Но даже если моя мать пребывает в самообмане, я знаю, что приглашений больше не будет до конца сезона. Мой выход в свет закончится, не успев начаться.

Я взлетаю наверх, чтобы переодеться к обеду, и колеблюсь, проходя мимо двери сестры. Сейчас я уже должна понимать, что это бесполезно, но не могу удержаться: поворачиваю ручку и вхожу внутрь. 

Большую часть времени Лидия проводит взаперти в полумраке своей комнаты — «восстанавливает силы», как это называют. Она впустую тратит часы, поедая нарезанные фрукты, которые ей приносят на серебряных подносах по первому звонку её колокольчика. Это единственное, чего она хочет. Она поглощает целые апельсины, кубики тепличных ананасов и арбузов так, будто умирает от голода и ничто другое не может её насытить. 

Я слышала, как наша экономка миссис Таттл жаловалась повару, мистеру Фробургу, что родительское потакание сделало нас обеих изнеженными. У меня даже не нашлось сил обидеться на её сплетни. Она была права. Я была слишком мягкой. Вплоть до того момента, как исчезла моя сестра, я действительно верила, что мир — доброе место, которое желает мне только хорошего.

Шторы в комнате Лидии задернуты, и она кажется лишь бесформенным холмиком, её светлые волосы едва видны под одеялом. 

Я сажусь на край кровати и кладу руку ей на спину. 

— Лидия, завтра Парад сделок. 

Она не поворачивается ко мне лицом, но по движению её плеч я понимаю, что она не спит. Она делает вдох. 

— О? 

— Ты причешешь меня, как раньше? Помнишь, как ты использовала мамино ожерелье, чтобы... 

Она наконец поворачивается и обрывает меня на полуслове: 

— Боюсь, я уже не вспомню, как это делается. Тебе лучше попросить миссис Таттл.

Она резко проводит ладонью по своему лицу, мрачному, как грозовая туча. Не знаю, она только закончила плакать или собирается начать, но глаза её покраснели. 

— Закрой дверь, когда уйдешь. Пожалуйста.

Я оставляю её в темноте. 

Не знаю, зачем я продолжаю давать ей возможность разбивать мне сердце. 

Она разрушила мои шансы найти мужа. Ни одна семья с мало-мальски приличным статусом не позволит своему сыну опуститься до брака с Бентон. За душой никакого стоящего приданого, а теперь еще и никакой чести.

По правде говоря, я ненавижу её больше всех на свете. Ярость рвёт грудь изнутри — обжигающая и неистовая, и мне приходится подавлять желание распахнуть дверь, потрясти сестру и заставить её дать хоть какие-то объяснения. 

Но к тому моменту, как я дохожу до своей спальни, я начинаю по ней скучать. Просто скучать. 

И я люблю Лидию тоже больше всех на свете. 

Её легче любить, когда она не перед глазами. Мне она нравится куда больше, когда её нет рядом.

Отец уходит спать сразу после обеда, не в силах выносить нервный стук моей ноги и наигранную бодрость матери. 

В гостиной остаемся только мы с мамой. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри звучит привычный мне хор звуков: тиканье дедушкиных часов, потрескивание огня в камине и непрекращающийся скрип материнского пера. 

Она делает это с тех самых пор, как я себя помню: выливает каждую мысль, пришедшую ей за день, в дневник. Тома этих записей разбросаны по всему дому, втиснуты в книжные полки и лежат шаткими стопками рядом с потертыми креслами. 

Я работаю над своей корреспонденцией; я задолжала письмо Этель. Сейчас ей за восемьдесят, она редко покидает свой дом в Брэдфорде, но мы переписываемся годами из-за нашего общего интереса к фейри. Мне было двенадцать, когда Лидия и Грир сказали мне, что магией одержимы только младенцы, а королеве поклоняются только простолюдины, так что они больше не желают обсуждать со мной Иных. 

В чем-то они были правы. Только простолюдины из дальних графств надевают бутафорские заостренные уши на День Королевы — в годовщину прибытия королевы Мор в Англию. Это они вешают её портреты в старых часовнях и возводят монументы в её честь. Для титулованной девицы вроде меня интерес к фейри считался чем-то непозволительным. 

Лондонская знать любит воображать, что мы почти ровня королеве, хотя это, конечно же, не так. Я думаю, она позволила нам сохранить традиции Англии, которой когда-то правили люди (вроде нашего парада дебютанток), лишь для того, чтобы дать нам иллюзию власти. Бессмертная королева, позволяющая английскому высшему обществу проводить свои маленькие ритуалы, — это как снисходительный родитель, протягивающий плачущему ребенку игрушку. 

Именно об этом я пишу Этель. Когда Лидия и Грир отвергли меня, всё, что мне осталось, — это тайная переписка с соседкой двоюродной бабушки папы. Мы пишем друг другу уже не так часто, но мне важно знать, что она в порядке. Она была единственной, кому я поведала свою теорию о том, что Лидия провалилась сквозь дверь в мир фейри. Я знала, что она — единственный человек на земле, который не поднимет меня на смех.

— Как думаешь, о чем другие девочки попросят в этом году? — небрежно спрашивает мама, словно мысль только что пришла ей в голову, хотя последний час она то и дело тревожно поглядывала на меня поверх страниц. — У дочки Ито такое милое личико и денег больше, чем она может потратить. Может, попросит играть на фортепиано получше? Прошлым летом на концерте она не особо впечатлила публику. 

— Хм. — Я киваю без особого интереса и продолжаю прихлебывать чай. 

— Грир наверняка попросит прибавить пару дюймов роста, это обычно обходится недорого. Знаешь герцогиню Глостерскую? Она выходила в свет в один год со мной. Попросила три дюйма, и всё в ногах. Это стоило ей обоих больших пальцев на ногах, но зато она заполучила герцога, не так ли?

Мать потирает культю левого мизинца, который обрывается у второго сустава. Она отдала его за безупречную память. Она так боялась забыть чье-то имя или лицо в вихре балов своего сезона и прослыть невоспитанной. Теперь она помнит абсолютно всё. Отец говорит, что влюбился в неё именно потому, как точно она вспоминала мельчайшие детали их прошлых разговоров. С ней он чувствовал себя замеченным. 

Моя мать помнит каждого дебютанта своего сезона, может по памяти описать их лица, перечислить титулы и адреса их поместий, словно энциклопедия, но эти люди больше с ней не разговаривают. Они забыли её так, как она никогда не сможет забыть их. Вот почему она пишет в дневниках. Она надеется, что, выплеснув всё из своего переполненного мозга на бумагу, обретет подобие покоя. Я не уверена, что это помогает.

Она делает еще один маленький глоток портвейна и прицокивает языком. Мне не нравится, как она на меня смотрит. Иногда я боюсь, что она увидит меня насквозь, будто я сделана из стекла, и заметит всё, что я от неё скрываю. В этом и проблема с матерью, которая помнит абсолютно всё: ей почти невозможно солгать. 

— И знаешь, как твоя мать, я считаю тебя идеальной, но ты уже решила, какую сделку заключишь?

Это танец, который мы танцуем. Я выучила его шаги так же прилежно, как практиковала кадриль на уроках танцев, осторожно кружась вокруг темы Лидии, её безбрачия и сделки, которую она не может вспомнить. 

Не я должна была оказаться в таком положении. Это всегда было ролью Лидии. Отец раньше шутил, называя нас «наследницей и запасной». Лидия была великой надеждой семьи Бентон. Её выгодный брак считался делом решенным. Моя же работа заключалась лишь в том, чтобы не путаться под ногами и перестать рвать платья, сдирая коленки.

— Еще нет, — я демонстративно зеваю, собираясь уходить к себе.

Но мама продолжает пристально смотреть на меня.

— Думаю, тебе не помешали бы более гладкие волосы или какой-нибудь изящный талант... например, акварель или виолончель?

— Хм, возможно.

Этот маленький спектакль, который мы разыгрываем, так печалит меня, что мне приходится часто моргать, чтобы сдержать внезапные слезы. Она должна понимать так же хорошо, как и я: я могла бы стать величайшим акварелистом в мире, но это не помогло бы мне получить ни одного предложения в этом сезоне.

— Подумай об этом, хорошо? У тебя осталось мало времени, а нет ничего хуже импульсивных решений.

Я встаю с шелковой софы и пересекаю комнату, чтобы поцеловать её в макушку.

— Разумеется, мама.

— Дорогая? — зовет она. 

Я замираю в дверном проеме. 

— Наша семья не может позволить себе еще одну неудачу. Мы... — Она тяжело сглатывает. — Мы потеряем дом в ближайшие двенадцать месяцев, если ничего не изменится.

Я цепенею. Я знала, что дела плохи, но не подозревала, что наши финансы в таком плачевном состоянии.

Я позволяю слезам пролиться лишь тогда, когда я оказываюсь в своей комнате. Уголья в камине тлеют, отбрасывая на стены длинные темные тени. 

Я смотрю на приглашение на Парад сделок, лежащее на прикроватной тумбочке; его золотые буквы пляшут в свете огня на плотном нежно-голубом пергаменте.

Я в последний раз записываю слова, которые планирую сказать королеве, проверяя, идеально ли они запечатлелись в памяти, а затем скармливаю бумагу пламени.

Несмотря на то что я всю ночь спала урывками, меня пробуждает щебет птиц. Я переворачиваюсь на другой бок и пристально смотрю на чистое голубое небо лондонского весеннего утра. Это особенное чувство, оно отдается даже в суставах щиколоток: сегодня моя жизнь изменится.

Слова Лидии эхом отдаются в голове. Оно того не стоило. Сделка того не стоила.

Я — не моя сестра. 

Я позабочусь о том, чтобы моя сделка того стоила.

Когда заключаешь сделку с фейри, нужно быть готовым заплатить цену. Но есть и светлая сторона. Мне нечего терять.