Розовая сделка

Посвящение

Эмили. Я бы не справилась без тебя — да и в любом случае не захотела бы.

Эпиграф

Уходи, дитя людское, 
В мир воды и в мир покоя, 
С феей за руку иди, 
— В мире столько слез и горя, 
Что не вынести груди. 

— Уильям Батлер Йейтс (пер. Г. Кружкова)

Постарайтесь. Будьте совершенны. 

— Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь» (пер. М. Лозинского)

Тогда

1471 год

Война Алой и Белой розы

Лицо короля Эдуарда было в потеках грязи и крови, когда на опушке леса впервые появилась эта женщина. Меч короля на мгновение безжизненно повис в руке — секундная заминка — а затем он упал на колени.

С того самого мига, как первый клинок пронзил живот знаменосца из Мидлендса, поползли слухи о вмешательстве Иных, но правду всегда легко отрицать. Разумеется, находились вполне правдоподобные объяснения внезапным переменам погоды или овечьим стадам, которые находили освежеванными и обезглавленными. Но те, кого бабушки учили никогда не ходить в лес без веточки падуба в кармане, знали истину. Они знали ее месяцами, десятилетиями, поколениями.

Подобно богам, вмешивавшимся в дела смертных в Троянской войне, Иные тоже забавлялись человеческими конфликтами ради собственного удовольствия. Так их называли в те времена. Иные.

И Ланкастеры, и Йорки верили, что именно они являются законными преемниками линии Плантагенетов. Но у страны не может быть двух королей, а поскольку ни одна из сторон не желала уступать притязаниям другой на трон, поднимались знамена и точились клинки.

Война была жестокой, как и все войны — бессмысленной и беспощадной. В первый же год почва Англии пропиталась кровью. Но война не закончилась. Словно барабанная дробь, ведущая крестьян на убой, она продолжала свой марш.

Перелом в войне наступил лишь в битве при Барнете. Каждому школьнику на острове знакома эта история. Она высечена на мраморных плитах перед Букингемским дворцом, выставленных на всеобщее обозрение. История о том дне, когда королева Мориен спасла всю Англию.

 Дело было так.

Поле битвы пылало, и Эдуард был в отчаянии. До сих пор ведутся споры о том, что именно призвало её — запах отчаяния или запах крови, — но важно лишь то, что она пришла.

Говорят, всё поле боя замерло, когда она вышла в самую гущу схватки. Её костяно-белое платье тянулось за ней прозрачным шлейфом, цепляя листья и увлекая их за собой. У нее были волосы цвета оникса и глаза, еще чернее. Кожа была призрачно бледной, а резкие черты лица — настолько прекрасными, что взгляд на нее ощущался почти как физический удар. Некоторые мужчины сгибались пополам — их тошнило — настолько невыносимым было это зрелище.

Она шла по полю битвы в мягких туфлях, медленно, словно знала, что все они будут ее ждать. Эдуард упал перед ней на колени. 

— Встань, — приказала она, и он подчинился. — Я пришла помочь.

Слезы прочертили дорожки сквозь грязь на его лице, когда он кивнул в безмолвной, глубокой благодарности. Она склонилась к нему, её безупречный профиль вырисовывался в пепельном дыму пожарища, и что-то прошептала ему на ухо. Разговор был недолгим; на что бы она ни намекнула, он охотно согласился. Затем она выхватила кинжал из-за пояса и полоснула его по ладони. Сделка была заключена.

На другом конце поля Генрих VI упал замертво. У Британии появился новый король — окончательно и бесповоротно. Эдуард IV.

Ланкастеры разошлись по домам, а факелы в лагере Йорков горели всю ночь, пока гремело празднование победы. Но странная женщина не смотрела на них. Она уже была в пути, в карете, запряженной белоснежными лошадьми. Предстояло планировать коронацию, и нельзя было терять ни минуты.

Двадцать четыре часа и одну минуту спустя Эдуард IV тоже был мертв. Он закрыл глаза и рухнул на землю, словно нить, на которой он держался, перерезали. Она обещала Эдуарду, что он станет королем, но никогда не уточняла, на какой срок.

И вот королева Иных Мориен взошла на трон во дворце Элтем с безмятежной улыбкой на устах и короной на голове. Все, кто поднимал на нее руку или меч, внезапно обнаруживали, что не могут пошевелиться, словно само это действие было под запретом.

Война закончилась, и у Британии появилась новая королева. 

Бессмертная.
Непреклонная.
Неотвратимая.

Сейчас 

Глава 1

Лондон, февраль 1848 года

Лидии нет уже восемь дней, и я начинаю бояться, что утром родители проснутся и обнаружат, что моя постель тоже пуста.

От шума в темном переулке слева я вздрагиваю, но это всего лишь крыса, разрывающая кучу мусора. Я прошла через весь город несколько миль, дрожа от холода, игнорируя грубых зазывал и переступая через полуживых нищих. Обычно родители говорят не обращать на них внимания — мол, у них была такая же возможность заключить сделку с королевой, как и у всех нас, но сегодня не замечать их труднее.

Моя свобода обычно ограничена прогулками по парку под руку с матерью или безопасностью семейного экипажа с его бархатной обивкой. То, чего мне не хватает в опыте, я компенсирую уверенностью. Но сейчас эта уверенность кажется пугающе хрупкой — она потерялась, и холод пробирает меня до самых костей.

Я думала, что безопаснее будет держаться главных дорог, чем рисковать и в одиночку пробираться сквозь чернильную тьму Гайд-парка, но один неверный поворот на извилистую боковую улочку — и я совершенно потеряла ориентиры. Даже мерцание газовых фонарей здесь слабое. Кусачий февральский воздух пропитан угольной пылью, поглощающей тот малый свет, что дают языки пламени. Я откидываю капюшон плаща и поднимаю голову к небу, пытаясь сориентироваться. Кассиопея должна быть на севере, но звезды мерцают слишком тускло, чтобы я могла быть уверена. Одинокая слеза скатывается из уголка глаза прямо в ушную раковину.

Я днями обыскивала комнату Лидии, бесплодно молясь о какой-нибудь зацепке, объясняющей ее внезапное исчезновение. Она словно испарилась, но я отказываюсь в это верить.

Сегодня вечером, когда мама, папа и наша немногочисленная прислуга легли спать, я накинула плащ, обмоталась самым толстым папиным шарфом и вышла в ночь. Может быть, я пыталась быть храброй, как рыцари из историй, которые мы с Лидией читали в детстве — благородные и ведомые любовью, а может, мне просто хотелось почувствовать хоть что-то, кроме сводящего с ума ужаса, который преследует меня с того дня, как пропала сестра. В полиции утверждают, что она либо тайно сбежала ради брака с возлюбленным, либо мертва, но я им не верю. Она бы сказала мне, если планировала побег, и я почувствовала, если бы она была мертва. Не существует ни одной возможной вселенной, в которой сердце моей сестры перестало бы биться, а я продолжала бы жить как ни в чем не бывало.

Мое дыхание вырывается облачками пара, когда я быстро сворачиваю в очередной переулок. Я вздыхаю с облегчением, наконец узнав, где нахожусь. Ворота Кенсингтонского дворца маячат впереди, словно разинутый рот, а по бокам, в темных тенях — гвардейцы Королевы. Я провожу большим пальцем по прохладной поверхности ожерелья, спрятанного глубоко в кармане плаща, словно талисман. Придется действовать хитро: возможно, снова обогнуть Гайд-парк и пробраться с тыла. Мне не нужно подходить слишком близко к дворцу, только к окружающим его деревьям. Ноги в сапогах онемели, но я должна продолжать идти, чтобы не показаться подозрительной стражникам, уже показавшимся в поле зрения.

Когда мы с Лидией были маленькими и у нашей семьи еще был загородный дом в Океме, мы проводили лето в лесу, ловили лягушек или строили домики из листьев для утят. С ногами, исцарапанными в кровь, с ветками в растрепанных волосах, мы возвращались домой только тогда, когда всходила луна и вылетали летучие мыши. Мы входили через кухню, чтобы не получить нагоняй от мамы, и там о нас заботилась особенно балующая нас старая кухарка по имени миссис Осборн. Миссис Осборн была самым старым человеком, которого я когда-либо знала, и пока она перевязывала наши раны и тайком угощала лимонным сорбетом, она рассказывала нам истории. Больше всего мы любили истории об Иных. 

Она читала нам их из старой книги с помятыми углами, которая была обернута в изношенную шалфейно-зелёную ткань. Меня особенно захватила идея фейрийской двери. Согласно историям, Иных можно заставить открыть дверь между нашими мирами (обычно спрятанную в узловатых старых деревьях) для находчивых людей, которые оставят у порога что-то очень значимое.

Я умоляла Лидию попробовать вместе со мной. Мы нашли приземистое дерево айронвуд и в углублении между его корнями оставили наши одинаковые младенческие ожерелья: одно с маленькой жемчужной буквой «Л», другое — с такой же «И». Они были слишком короткими, чтобы сойтись на наших шеях, но по-прежнему висели на столбиках наших кроватей. Весь остаток дня я была вне себя от предвкушения, выглядывала в окна, отчаянно надеясь хоть мельком увидеть одного из Иных. На следующее утро мы с Лидией побежали по влажному от росы газону и запустили пухлые ручонки в грязь у подножия дерева. Ожерелья исчезли. Я прыгала и кричала от радости так громко, что мама с топотом выбежала в сад и потребовала объяснить, почему у нее от меня раскалывается голова. Я рассказала ей всё. Без единого слова она проследовала на кухню и заставила миссис Осборн сжечь книгу об Иных. Мне было всего шесть лет, и я не понимала, что владеть подобными вещами противозаконно. Я рыдала несколько дней.

Год спустя я нашла ожерелье Лидии, засунутое в самый дальний угол её платяного шкафа. Она была на два года старше меня; уперев руки в бока, она заявила, что мне пора оставить детские глупости вроде магии в прошлом. Это было первым из трех её великих предательств. 

Она самодовольно вышла из комнаты прежде чем я успела спросить, почему мы так и не нашли второе из пары ожерелий — или видела ли она той ночью силуэт мужчины у деревьев. 

Ледяной ветер проносится по улице, закручивая вихрь из сухих листьев. Мои светлые кудри хлещут по лицу, и я плотнее стягиваю плащ на шее.  

Истории из книг миссис Осборн повествовали об Англии, где Иные разгуливали на воле. Королева Мор хочет, чтобы мы верили, будто она и её сын — единственные в своем роде, кто живет здесь теперь, но они же откуда-то пришли, а даже запертые двери можно открыть снова. Я не могу добраться на север, к нашему старому дому в Океме, или к памятному полю битвы при Барнете, но если в Лондоне и существует дверь, то разве она не должна быть среди деревьев, окружающих резиденцию королевы? Я не могу не попробовать.

Я разворачиваюсь и иду обратно к общественному входу в парк, туда, где по воскресеньям выстраиваются очереди за сделками. Деревья стоят в темноте, словно призраки, неотличимые друг от друга. В них нет ничего особенного, мне просто придется выбирать наугад. Я сжимаю ожерелье в кармане. 

В темноте мелькнула тень. 

— Кто здесь? — выкрикнул один из гвардейцев Королевы. 

Я выругалась себе под нос, бросила ожерелье сестры у подножия ближайшего дерева и пустилась наутек. 

Я неслась по дорожке через широкие газоны, затем резко свернула налево, возвращаясь на улицу, прочь с дворцовой территории. 

Из тишины вдруг донёсся лязг колёс, подскакивающих на булыжниках. 

Я отпрянула назад, надеясь скрыться в тени, но слишком поздно заметила выбитый из мостовой камень. 

Мой сапог зацепился за его край, я споткнулась и упала, ударившись виском о бордюр. Мое тело распласталось в грязи, словно тряпичная кукла. 

Сначала была ослепительная, острая вспышка боли, а затем — ничего, кроме тьмы.

Я очнулась и несколько раз моргнула, прогоняя тьму, не понимая, сколько времени была без сознания. Рядом я обнаружила фигуру в тени, сидящую со мной в экипаже. 

— У меня есть нож, — прошептала я, охваченная страхом. Я не стала упоминать, что это кухонный нож, засунутый в сапог, слишком тупой, чтобы порезать хоть что-нибудь, и к тому же сейчас до него было не дотянуться. 

— Ты собираешься меня зарезать? 

— Зависит от обстоятельств. 

— От каких же? 

Зрение помутнело: что-то теплое заливало мой левый глаз. Я потянулась, чтобы вытереть его, и рука стала липкой от крови. 

Мужчина выругался и сбросил пальто. 

— Возьми это. Зарежешь меня позже. 

Он прижал пальто к моему виску. Оно всё еще хранило тепло его тела, и я едва удержалась от вздоха облегчения — даже эта крошечная передышка от холода была спасением. 

— Ты в порядке? — спросил он. 

— Вы сбили меня своим экипажем, — слабо ответила я. 

— Я тебя не сбивал, ты споткнулась. 

— Я споткнулась, чтобы меня не растоптал ваш... — я замолчала, озираясь по сторонам. Карета была огромной, как минимум шестиместной, с густой бархатной обивкой и полированной латунной фурнитурой. — Монстр*, — закончила я. 

* примечание: под Монстром тут имеется в виду карета очень большого размера

— Не я один тут шатался в темноте. 

— Я не шаталась. Я заблудилась.

— Куда вы направлялись? Может быть, я смогу вам помочь? 

Незнакомец постучал в окошко, ведущее к кучеру, и оно отодвинулось.

— Куда едем, мисс? — хрипло спросил возница. 

Даже я способна признать, когда затея провалилась. 

— Белгрейв-сквер, — ответила я, называя свой домашний адрес. 

Лошади пронзительно заржали, и мы тронулись с места резким рывком. Когда мы делали широкий поворот направо на главную улицу, луч желтого света от уличного фонаря заструился в окно кареты.

Мужчина убирает всклокоченные волосы со лба, и узнавание обрушивается на меня, словно удар. У меня кружится голова от травмы, но не поэтому кажется, будто мир внезапно накренился. 

Напротив меня сидит человек, чье лицо — с выражением тревоги на тонких чертах — я видела на портретах и в переполненных концертных залах всю свою жизнь. Сегодня он выглядит моложе, чем когда-либо прежде. Обычно он в тугих галстуках и с безупречно уложенными волосами. Сегодня они спадают темными волнами на лоб, частично закрывая его каре-зелёные глаза, но высокие скулы, острый подбородок и угрюмый рот — те же самые. 

Принц Эмметт.

— Это вы, — я моргаю.

На его лице появляется озадаченная улыбка. — Кто?

— Вы принц Эмметт.

— Должно быть, вы ударились головой довольно сильно, — отвечает он. Но в его голосе слышится надлом.

— Я знаю, кто вы. Нет смысла это скрывать.

Он прищуривается, глядя на меня. — Мы встречались.

Это не вопрос. Мы не встречались, не совсем, но я видела его издалека на стольких мероприятиях, что была уверена — а еще та история с Лидией.

— Леди Бентон. — Я киваю в подобии поклона, но он чувствует сарказм в этом жесте, и его рот кривится в полуулыбке. — Вторая дочь маркиза Таунсенда.

— Разве вы не должны считаться пропавшей? — спрашивает Эмметт. — Я слышал слухи.

Я качаю головой. — Нет. Я — другая. Я искала свою сестру, вот почему я была на улице. — Я чувствую острый укол неудачи, когда карета увозит нас всё дальше от Кенсингтонского дворца. Я только что напрасно бросила ожерелье Лидии в грязь.

— Ах да, младшая сестра. — Он неопределенно жестикулирует в сторону моего лица. — Поразительное сходство. У вас те же глаза.

— Я удивлена, что вы помните ее, — отвечаю я напряженно.

— Вы думаете, она где-то там? — спрашивает он, демонстративно не отвечая на моё замечание.

— Да. Я не могу это объяснить, но я бы почувствовала, если бы ее не стало.

Эмметт смотрит на меня пугающе неподвижно. 

— Почувствовали бы?

Нас подбрасывает, когда карета огибает очередной угол.

— Вы бы не поняли.

— У меня есть брат, — говорит он. — Возможно, я понимаю лучше, чем вы думаете.

Я удивлена, услышав, как он называет принца Брама своим братом.

Статус принца Эмметта по-прежнему служил громоотводом для сплетен, хотя с момента его рождения прошло почти два десятилетия. Он — человеческий сын супруга королевы Мориен, принца-консорта Эдгара, и его первой жены, тоже человека, которая умерла при родах. Королева узаконила Эмметта в день его восьмилетия, хотя никто не знал, было ли это одолжением его отцу, актом любви или чем-то иным. 

Его имя шепотом произносили в гостиных по всему городу. Принц-повеса — ну почему он не может быть таким же милым, как Брэм? Постоянно всплывали новые слухи о том, с кем его видели на очередных светских раутах, которые он соизволил почтить своим присутствием. В прошлом сезоне разразился скандал с судомойкой в розовом саду лорда Тремейна. Всего месяц спустя его поймали запутавшимся в портьерах в кабинете герцога Кэмбера со средней дочерью хозяина дома. Буквально на прошлой неделе я слышала, как мама бормотала что-то про балерину. И моё лицо до сих пор горит от гнева, когда я вспоминаю о том, как он поступил с Лидией во время её первого сезона. Меня там не было, но она рассказала мне всё, когда вернулась домой в слезах. 

Когда он не пятнает чью-то репутацию, он вызывает всеобщее возмущение своим отказом начать учебу в Оксфорде — или своими охотничьими поездками с друзьями, другими лордами и младшими сыновьями знатных семей, которые больше напоминают вакханалии.

Эмметт поворачивается ко мне, и я впервые ощущаю на себе всю силу его взгляда. Я никогда не видела его в городе без угрюмой гримасы на лице. Но сейчас он совсем не похож на того человека. У него глаза необычного орехового оттенка, обрамленные темными ресницами и искрящиеся огнем. Так близко я вижу россыпь мягких веснушек на его носу. Я никогда не замечала благородного, красивого лица за этой вечной капризной гримасой. Но оно действительно красиво. Он настолько привлекателен, что у меня перехватывает дыхание. 

Карета с грохотом несется сквозь ночь по притихшим улицам спящего Лондона. Я откидываю голову на спинку сиденья и гадаю, как мне вывести кровь с этого платья так, чтобы мама или горничные не узнали.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Эмметт.  

— О том, чтобы зарезать тебя, — отвечаю я с закрытыми глазами. 

— Это не очень вежливо. 

— Переехать меня тоже было не слишком вежливо. 

— Повторяю, ты сама споткнулась. 

Внезапно я чувствую волну тепла и открываю глаза: Эмметт пододвинулся вплотную ко мне и пристально вглядывается в моё лицо. Я всё еще прижимаю его пальто к окровавленной голове, и он осторожно поднимает руку, отводя края шерстяной ткани. Она стала липкой, наполовину подсохла и тянет мои волосы. 

— Ой. — Я сдерживаю желание ткнуть его локтем. 

— Перестань ерзать. Кровотечение замедлилось, — объявляет он. — Но тебе стоит продолжать давить на рану. 

Рукой, которая не занята пальто, я отдаю честь. 

Он слегка наклоняет голову, не сводя с меня глаз. 

— Знаешь, а ты ведь довольно миленькая. 

Раздражающий румянец разливается по моей груди. 

— Ты что, пытаешься соблазнить меня прямо сейчас? Я наслышана о твоей репутации, но не ожидала такой наглости. 

— О моей репутации?  

— Если меня увидят с тобой, я буду погублена. 

Его глаза сужаются. 

— Ты не кажешься девушкой, которую волнуют подобные вещи. 

Мужчины никогда не понимают. Медленная смерть — быть вычеркнутой из общества — участь, которую немногие в силах вынести. 

— Ты ничего не знаешь о том, какая я девушка. 

— Я знаю, что ты тайком улизнула среди ночи, чтобы искать свою сестру.

Экипаж замедляется. Я отодвигаю занавеску и вижу наш городской особняк; белый известняк и взмывающие вверх колонны освещены газовыми фонарями. 

Я стучу в окно и прошу кучера высадить меня сзади. У меня больше шансов остаться незамеченной, если я войду через служебный вход в цокольном этаже. 

— Благодарю за помощь, — говорю я, принимая руку кучера и спрыгивая из кареты. 

Эмметт высовывается из двери, зажав визитную карточку между пальцами. Он протягивает её мне. 

— Пожалуйста. Могу я увидеть тебя снова? 

— Категорически нет, — отвечаю я. 

— Умоляю, подумай об этом. 

Я беру карточку по привычке и успеваю сделать несколько шагов, почти дойдя до задней лестницы, когда из темноты доносится голос Эмметта: 

— Можешь оставить пальто себе. 

Я оборачиваюсь. Он окутан тенями, но его ухмылка видна даже отсюда. 

— Нет, спасибо, у меня полно своих. 

Я швыряю пальто обратно в его сторону, и оно попадает ему прямо в грудь. Я всегда гордилась своей меткостью.

Он ждет, пока я войду внутрь, и только потом уезжает. 

Камин холодный — совсем не похож на кухню миссис Осборн, где кирпичи у очага всегда были теплыми. Мне уже не шесть лет. Никто не ждет меня, чтобы залечить раны, и нет кровати старшей сестры, в которую можно было бы забраться. 

Я поднимаюсь по побеленной черной лестнице в свою спальню на втором этаже, чувствуя себя призраком, преследующим этот дом. 

Я стягиваю окровавленное платье и как раз просовываю руки в рукава теплого фланелевого халата, когда слышу какой-то шум в вестибюле. 

Кто-то колотит в дверь. На мгновение я замираю от ужаса, сгорая от стыда при мысли, что принц Эмметт вернулся за мной. 

Затем я слышу шаги. Кто-то вскрикивает. 

Я выбегаю на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лидия вваливается в мраморный холл, оставляя за собой цепочку грязных следов.