Рождество | Люций/Торфинн

Рождество. Торфинн долго смотрит на календарь, где день отмечен красным и в край секции отпечатан листок омелы. В желудке неприятным холодком оседает стакан воды. Часы показывают пять утра.

Сегодня праздник. Торфинн терпеть не может праздники.

Эти дни самые тяжелые в году. В эти дни Торфинн особенно сильно злится на всех, кто на него смотрит. До ярости доводят простые гирлянды повешенные на окна. От сладкой музыки тошнит сильнее, чем при похмелье после недели запоя.

Это второе рождество, которое он проводит… Дома. Пусть и дом этот чисто формален. Первое рождество он запомнил навсегда. Никогда его лицо не заставляло людей плакать. Но тот раз мать спряталась в туалете, чтобы дети не видели ее слез.

В той, прошлой жизни, можно было уйти, сбежать. Просто делать то что привык, точить ножи, чистить оружие. Торфинн даже не пытается улыбаться, он разучился. Его лицо было каменным, в пустых глазах терялись даже огни от свечей. Тех самых четырех свечей.

— Не спится?

Люций не выглядит сонным. Торфинн знает, что у него бессонница. Возможно он снова не спал дольше получаса подряд. Но выглядит этот засранец как всегда элегантно.

Иногда Торфинн просыпается, когда дыхание Люция сбивается.

Торфинн прирыкивает раздраженно в ответ. Они оба прекрасно знают, что им никогда не спится. Если бы воли было поменьше, то они бы спились нахрен. Торфиин прячет руки в карман худи, нервно заламывает пальцы и дергает напульсники. Люций проводит рукой по столу. Чисто, никакой пыли конечно. Он достает из шкафчика турку и сигареты. Есть ли у них кофемашина? Конечно. Но Люц все равно варит утром в турке. Как бы он не скрывал себя, Торфинн видит насквозь его ритуалы.

Торфинна тошнит от запаха горького турецкого кофе, от того насколько Люций спокоен. Потому что он чувствует, как дрожат его пальцы.

— Нахерна ты гирлянды эти понавешал на окнах? Ты ж не веришь ни во что.

«Зачем ты пытаешься притворяться нормальным? Мы же оба знаем, что мы пустые гильзы сломанные дулом. Развороченные, словно кто-то выкрутил нас наизнанку».

Люц вздыхает и тянется за сигаретами, они красиво уложены в металлический портсигар в шкафу, там же, откуда достали кофе.

— Ты знаешь ответ.

— Какой? Что ты сраный ОКРщик? Держишься за ритуалы, словно так сможешь починить свою ублюдскую душу.

Люц прекращает пялиться на снег за окном. Торфинн непонятно зачем думает про себя, что белые хлопья похожи на пух. Мягкие на вид.

Люц выдыхает дым в окно и тушит скуренную лишь наполовину сигарету, оставляет длинный окурок в пепельнице.

— Я не верю в существование души.

— Да? Тогда какого хуя у тебя по дому развешаны сраные эпилептические преступления? Почему ты поставил четыре сраные свечи на стол? Зачем ты отмечаешь день, когда родился тот, кого не было.

Люц кривит губы в усмешке, качает головой. Ему смешно.

— Каждый справляется сам, Торфинн. Я играю в игру, как и всегда. Мастерски делаю вид, что я нормальный, чтобы было меньше доебов. До появления тебя в этом доме никто не докапывался до моей любви к эстетике рождества.

Торфинн подходит к нему впритык, хватает за грудки тянет вниз рубашку.

— Прекрати, ублюдок. Ты не станешь нормальным. Это так не работает. Ссыкло ебаное, ты просто прячешься. Нахер это. Бога нет, люди убивают друг друга и уходят в никуда. Если ты закроешь глаза монстр не уйдет.

Люций шумно выдыхает через нос.

— А ты я смотрю лучше всех знаешь как жить. Мальчишка.

Торфинн дергает рубашку вниз и бьет коленом в солнечное сплетение, но промахивается, Люций хватает его за свободное запястье и заламывает руку. Они дерутся выплескивая накопившуюся за ночь тревогу друг о друге.

Они считают чужие вдохи каждую ночь, как престарелые супруги.

Они валятся на пол, оставляют синяки на спинах. Через несколько минут битва утихает. Торфинн нервно подхихикивает пялясь в белый потолок.

— Мы с тобой ебанутые.

Люций обнимает Торфинна, прячет от света гирлянд и запаха имбирного печенья из соседнего дома.

Они валяются на полу кухни держась дуг за друга, снова считая вдохи, непонятно свои или чужие, они блять дышат квадратом в унисон.

Люций встает и протягивает руку. Торфинн кривится, но руку принимает, Люц довольно улыбается, треплет его волосы.

— Ты прав. Нет смысла притворяться нормальным.

Он не говорит, что быть сломанным в присутствии второго травматика как-то легче и веселее.

Торфинн фыркнул и взял из пепельницы окурок, поджег и вдохнул дым.

— Нахер праздник.

Люций поправляет воротник рубашки.

— Не скажи, мы вполне можем отпраздновать свое ненормальное рождество с блэкджеком и шлюхами.

Торффин фыркает.

— Отличный день чтобы напиться в общественном месте и испортить всем праздник.

Люц лениво потягивается.

— Тебя когда-нибудь называли Гринчем?

Торффин давится дымом и смеется.

— Постоянно. В прошлом году Эйнар пытался зарядить меня это сранью, но в итоге я все равно праздновал с постным ебалом и как только пробило двенадцать я свалил из дома.

— И шатался слушая дикие крики в наушниках.

Люций достает из шкафа банку с капсулами для кофемашины. Пока эспрессо капает в до опиздения маленькую чашку от открывает бвр и достает коньяк.

Торфинн докуривает до фильтра и бросает мертвую сигарету в пепельницу. Табак пахнет какао крупкой.

Они пьют лежа на пушистом ковру в гостинной. Выключают нахрен все что может светиться, из-за метели в доме темень. Им плевать. Они обсуждают какую-то хрень, словно не коньяк хлестали, а укурились.

Торфинн настолько пьян что заплетает хвост открывая шрамы на лице и смеется во весь голос с какого-то тупого исторического каламбура.

— Знаешь. что самое смешное? Мы так сильно несчастны, что это даже смешно.

Люций отлипает от ковра.

— Мы обязаны посмотреть салюты. Это будет перфоманс.

— Перфо что нахуй? Ты так изящно назвал дрочку на штуку, которая ебет твой мозг через уши и соревнуются со сваркой в эстафете слепого эпилептика.

— Ты уже второй раз упоминаешь эпилепсию, Карлсефни. Минус бал, думай над новой аналогией.

— Бля, ну они похожи на кончающих осьминогов. Ты вот знал, что осьминоги меняют цвет лучше хамелеонов?

Они выползают на улицу прямо в домашних тряпках, Люций только укутывает горло в шарф и натягивает на сопротивляющегося Торфинна свитер с высоким горлом.

— Если у меня случится паническая атка от удушья я отрежу тебе нос, плешивый.

Торфинн ворчит, но прячет нос в ворот. Свитер Люцийсковий, пахнет его одеколоном.

Они поддерживая друг друга идут на площадь. Покупают глинтвейн и садятся прямо на забор вернувшись к дому.

Торфинн лазит в телефоне, а когда находит нужное, то сует один из наушников Люцию в руки.

— Саундтрека не хватает для полной аухичиности.

Звуки салютов до сих пор их пугают. У них по наушнику на каждого и Торфинн кладет голову на грудь Люция, чтобы наушник не выпал.

Из-за выпрыгивающего сердца они совсем не слышат салютов. Только друг друга.