Россия отрицающая

Тирания, имеющая видимость народной власти, – худшая из тираний.
Ж.-Ж. Руссо

Как известно, умом Россию не понять, в неё можно только верить. Но возникает честный и наивный вопрос: а как верить? Последние 20 лет, мягко говоря, не помогли с ответом, и поиск того, что достойно веры, значительно затруднился. Путинская Россия, несмотря на всю свою напускную брутальность, торжественное славословие величия и претензию на исключительность, в сухом остатке имеет только негативные смыслы, построенные на отрицании — приставку «анти». Начиная с момента, когда бывшего директора ФСБ провели через чёрный ход в президентский кабинет под «хлопки» в домах и «антитеррористическую» канонаду в Чечне, и заканчивая сегодняшней «денацификацией». Российская власть — воздушный змей, полёт которого обеспечен лишь искусственно раздуваемыми ветрами побед прошлого и страхов перед грядущим.

Внутренняя мобилизация as it is — без внятного образа будущего. Но застывший режим «осаждённой крепости» его и не требует. За инициативной риторикой о построении многополярного мира скрывается, в сущности, реактивное поведение отсталого деспотизма, прилежно наследующего худшее из российской государственной традиции: последовательную спекуляцию то на страхе, то на продажности — двух низменных человеческих феноменах. В их действенность верят тираны всех времён и народов, обнажая, в первую очередь, свою собственную природу. Так называемая «специальная военная операция» повествует всё о том же. Она так же бесплодна, как и любое «анти» в отрыве от созидательной альтернативы. Именно в это «анти» людям и предложено верить. 

Но это меню — для населения. А во что верят в высоких кремлёвских кабинетах? Конечно же, в приказы, в магию и силу слов — точнее, в слова силы. Обладая полным контролем над репрессивным аппаратом, подчинённые верят в волшебное преобразование слов в реальность, напрочь забывая о русской недоверчивости и мнительности. Помните, как в советское время, несмотря на всеобщий казённый «одобрямс», в одночасье рухнули вера в исторический материализм и верность курсу партии, вбиваемые 70 лет? Тактика потёмкинской деревни оказалась легко воспроизводимой низами — видимость подчинения и спокойствие начальника воспринимаются как справедливая цена за бытовую свободу.

«Одобрямс» действительно может основываться на страхе, и этому учат нас средневековые «советы государям», но институционально он обречён: в отсутствие внятной цели персоналистская конструкция уходит вместе с её носителями. Сейчас задача одна: заставить людей поверить в нависшую над всеми экзистенциальную угрозу и вынужденную необходимость ей сопротивляться. Именно поэтому так сильна фиксация номенклатуры на празднике Победы. Но, как говорят в одном городе, то, что было тогда, и есть сейчас — две большие разницы. 

Очевидно, что глобальную конкуренцию Россия проиграла. Подтверждений тому достаточно. В том числе и продолжающаяся вот уже четвёртый месяц «спецоперация», которая является ничем иным как истеричной реакцией на фундаментальное фиаско. Синкретический компот из осколков российской империи, советского интернационала, Ильина, Бердяева, демократической конституции современной России не может скрыть основу существующего режима — страхи и психологические травмы довольно пожилого поколения у власти. Оказавшись неспособной внутренне адаптироваться к глобальным вызовам, Россия решила сломать существующие правила игры с помощью традиционного для экстенсивно развивающегося государства средства — военной силы. Но проблема в том, что вместе с правилами ломается и игра, и игроки.

Всё потому, что Россия не создаёт смыслов, кроме «антисмыслов». Обильная критика пассионариев (и со стороны тех, кто недоволен полумерами в отношении соседа, и тех, кто под бело-сине-белым флагом с ужасом взирает на происходящее) — лишь ещё одно тому подтверждение. «Спецоперация» в Украине — неуклюжая попытка эти смыслы создать. Но молчаливым согласием (количество Z-машин сильно уступает количеству машин с георгиевскими ленточками в прошлые годы) экстраординарные решения не проводятся в жизнь, несмотря на все усилия пропагандистов и коммерсантов от патриотизма. 

Россия не создаёт образа будущего, в который хотели бы быть включёнными соседи или даже сами её граждане. Можно, конечно, всё списывать на злых американцев, науськивающих постсоветские страны против, и, возможно, отчасти так оно и есть. Но страны СНГ освобождались от советского наследия не только с помощью понятного антироссийского нарратива. Противостоять этим центробежным силам Россия не смогла, в том числе и потому, что кроме ответного «анти» так ничего предложено и не было: за постсоветскую историю не народилось никаких мало-мальски внятных идей, которые включали бы в её логику другие государственные образования. «Я тебя люблю и танками присоединю» — так счастливая совместная жизнь не строится. 

Россия оказалась в положении более сложном, чем другие постсоветские страны. Ясной системы координат «свой-чужой» после крушения советского режима не было, номенклатура в очередной раз предложила вариант внешнего врага — пришлось цепляться за американцев. От внутренней колонизации избавиться гораздо труднее (тем более если счёт ей — тысячелетие): для этого необходима не только смена обёртки, но и трансформация сознания правителей и людей. Но если для тебя страна — кормовая база, а экономика ориентирована на ренту, то феномен частной инициативы, которая позволяет спросить с верхов, здесь никогда не прорастёт. Зато закономерно появятся агенты, выступающие от имени Общества, власть предержащие, которые с удовольствием займутся (и уже занимаются) перераспределением «общественных» ресурсов и выдумыванием самых кровожадных поводов для сохранения этой конструкции. Поэтому тысячелетняя внутренняя колонизация есть оплот традиционной российской государственности и её кощеева смерть одновременно.

Ещё одним символом веры для власти, которым и пытаются прикрыть внутреннюю колонизацию, является консерватизм. Забавно, что Путина часто определяют как консервативного политика не только отечественные охранители на зарплате, но и многие уважаемые западные политики, борющиеся с тамошним истеблишментом. Но консервативным оказывается лишь плакат и шумовые завесы (наподобие различных выплат и восстановления хоть дореволюционной, хоть советской символики), которые к консерватизму как личной ответственности (в первую очередь) не имеют никакого отношения. Ведь консерватизм — это внутренняя модернизация на основе традиции, а то, что мы видим, называется консервацией, то есть сохранением status quo, удержанием власти ради неё самой и извлечения прибыли из вверенной самим себе территории. И обязательный ингредиент — неумелая, всегда отдающая КВН-ом и комсомолом, патриотическая риторика. Антироссийский нарратив соседям, к сожалению, в таких условиях выстраивать легко. В условиях, когда на экспорт государство ничего другого, кроме коррупции, швабр made in ФСИН и прошлых побед предложить не может, не помогает даже русская культура, к которой власть предержащие не имеют никакого отношения. 

И самое горькое, что западный глобалистский порядок ведь действительно заслуживает порицания, заслуживает быть, как говорится, битым, за многие вещи, о которых никогда не забывают республиканцы: та же интернациональная номенклатура, частный интерес, выдаваемый за общее благо, леволиберальный тоталитаризм, евросовок, ограничение индивидуальной свободы, чахоточная политкорректность и пр. Имя им легион.

«Но ворюга мне милей, чем кровопийца» — вместо того чтобы заниматься осмысленными спорами с идейными противниками, мы снова и снова оказываемся лицом к лицу с государством и его аппаратом насилия, будто сошедшим с марксистских карикатур XIX века. И в рамках всё той же этатистской логики уже другие деятели, сами наделившие себя правом выступать от лица «свободного» общества, пытаются втянуть конкретно тебя в ряды ответственных — это уже подлость многократная.

Но прежде чем предлагать альтернативный взгляд на мир, строить многополярность, надо бы самому определиться — куда ты идёшь? Российская оферта — это по-прежнему нефть, газ и деспотизм. А время уходит, и воздушный змей, подгоняемый внешней угрозой, всё больше приобретает черты другого аэро-аппарата — пациенту скоро может понадобиться ИВЛ. Здоровый человек строит планы — тяжелобольной отдаётся во власть «врачей». Россия давно не строит планов, своим недугом она только пытается разрушить планы других. Найдётся ли здесь место для веры в иное? Государство ответить на этот вопрос очевидно не в состоянии, но республиканцам есть что предложить.