– Россия — говно!

Антон Николаевич стоит и хлопает глазами, ничего не понимая. Белая льняная рубашка колышется на ветру, пальцы сжимают кожаный портфель. Парень смотрит прямо на него, оттопыривает нижнюю губу и повторяет, смакуя каждую согласную в каждом слове:

– Россия — г о в н о.

Только что Антон Николаевич спешил по делам: в министерстве уже побывал, теперь нужно забежать в два управления, после можно устроить маленький кофебрейк, но только совсем маленький, потом хорошо бы позвонить заместителю, а там уже и вечер, и можно пойти в лучшее заведение города, и даже немного коньяку заказать, потому что пятница и осень только начинается, а значит тепло, а значит…

– Россия — говно. В жопу Россию.

К этому Антон Николаевич никак не был готов. У него, значит, дела, он человек занятой. А тут этот парень. Оборванец какой-то, прямо неприятно смотреть: неаккуратная стрижка, запредельная загорелость, футболка в пятнах, на футболке большая надпись «BASKETBALL». И слова говорит какие-то страшные, запретные, непонятные Антону Николаевичу.

Парень продолжал стоять прямо напротив Антона Николаевича, не двигаясь и не моргая. По виду он был доволен произведённым эффектом. А потом пошёл прочь расслабленным шагом. Антон Николаевич же оставался в ступоре и не мог понять, что с ним только что произошло.

Какой-то парень, какая-то футболка, ну допустим. Антон Николаевич сам из Москвы приехал, он там всяких людей навидался, и вот недавно смотрел передачу на ютубе, а в передаче рассказали, что то ли пятьдесят, то ли шестьдесят лет назад люди в СССР в магазины в пижамах ходили и это считалось нормальным. Так что бог с ней, с одеждой. Гораздо важнее другое.

Антон Николаевич силился воспроизвести слова незнакомца. Мысленно выстраивал буквы, тихим шёпотом произносил звуки. И всё равно ничего не понимал. Тогда он решил начать издалека.

Москва. Квартира на Патриарших, мама с папой хорошо зарабатывали. Школа-лицей, тоже в центре. МГИМО, красный диплом политолога. Потом работа в администрации президента. Добровольно-принудительная отправка в командировку. Новый регион, временная административная столица, похожая на деревню. Неприятные люди, говорящие на каком-то сломанном языке. Выборы, которые необходимо провести так, чтобы люди «сверху» были довольны, а командировка закончилась не только возвращением домой, но и премией. Возможно, даже медаль дадут.

А тут это. Что он там говорил? «Россия — говно»? Это значит, и Президент — говно? И Москва? И Кремль? И культура тысячелетняя? И я — тоже говно, получается?

Глаза Антона Николаевича налились кровью, пальцы с силой вжались в кожу ручки портфеля и он часто-часто задышал, наконец осознав степень святотатства, произошедшего прямо здесь, у него на глазах. Страшно сказать: в центре города, столицы к тому же, хоть и временной, ещё и посреди белого дня!

Быстрым шагом Антон Николаевич направился в полицию. В городе он по прежнему ориентировался слабо, но это старенькое здание, недавно обнесённое высокой зелёной сеткой и обложенное мешками с песком, запомнил хорошо.

– Мне к начальнику! – выпаливает Антон Николаевич дежурному и распахивает красную корочку у того перед носом. Дежурный вяло спрашивает, явно не впечатлённый ни документом, ни грозным видом Антона Николаевича:

– С какой целью?

– У вас тут по городу… ДРГ ходит!

Аббревиатуру «ДРГ», что значит «диверсионно-разведывательная группа», ему рассказали на брифинге перед командировкой.

– Какая ДРГ? Стреляют что ли?

Дежурный по прежнему спокоен как удав и даже не тянется к кнопке, открывающей проход через новенький турникет. Он ждёт объяснений.

– Нет, не стреляют. Но высказывают сепаратистские… русофобские настроения!

Говоря это Антон Николаевич думает, что слова «сепаратистские» и «русофобские» дежурный, этот неуч в ментовской кепке набекрень, хотя бы слышал по телевизору.

– Отставить! Валька, пропусти гражданина, хватит его доёбывать. У вас ко мне дело?

Мужик в капитанских погонах, представившийся Сергеем, вежливо берёт под руку Антона Николаевича, наконец преодолевшего турникет, и ведёт в кабинет. Через семь минут они уже пьют чай в неформальной обстановке, обсуждая произошедшее.

– Ну а за что я его притянуть должен, Антох? У нас вот один пиздюк недавно флаг сжёг перед сельсоветом. Там да, явный состав преступления, явная работа на врага. А тут?

– Как «за что»? А оскорбление страны? А экстремизм?

– Это не к нам, это к ФСБ. У них у всех сейчас отпуска, правда. Ты хоть помнишь, как он выглядит?

– Да как все здесь, загорелый такой, в майке заляпанной.

– Мда, так у нас работы не получится. Ничем не могу помочь, Антон. А теперь пиздуй из моего кабинета, оккупант ёбаный.

Последние слова бьют по голове Антона Николаевича не хуже, чем любой из песочных мешков у входа.

– Что… что в-вы сказали?

– Чё слышал. Уёбывай отсюда.

Покачивающейся походкой Антон Николаевич выходит из кабинета, минует «Вальку» и его блестящий турникет, а потом как-то неожиданно оказывается в пансионате, куда его поселили.

Если бы ему было чуть больше лет, у него болело бы сердце, но оно не болит. Только тяжёлая чёрная пустота ощущается внутри.

– Сначала тот, на улице, а потом и этот? А вдруг они все тут… такие? – бормочет Антон Николаевич. Совсем переставший что-то понимать, он пытается ухватиться за реальность, но она постоянно ускользает: плывут обои, плывёт дрянной местный чай, на месте остаётся только пластиковая табличка «Вiхiд» над дверью.

Скоро и она пропадает во тьме.

Спустя месяц Антона Николаевича, вернувшегося из командировки небритым, осунувшимся и дёрганым, отправляют в один из лучших московских ПНД. Когда коллеги зайдут навестить его ещё через полгода, они ужаснутся увиденной картине.

Антон Николаевич, безумно хихикая и приговаривая «Я понял, я понял, я всё понял» прыгал по своей палате. Его руки были измазаны калом. На стенах бесконечное количество раз повторялось одно и то же слово.

«Россия»

«Россия»

«Россия»

…