Романтическая любовь
Мой милый читатель,
Позавчера мне приснилось, как мы с одной знакомой спускаемся по широкому и некрутому трапу с деревянного торгового судна, которое прибыло в один из портов Англии где-то середины XIX века. Зима вот-вот началась, все улицы и дома засыпало небольшим слоем снега. Было солнечно, но морозно, так, что людям уже приходилось укутываться в меха и дубленки.
Мадам и я намеревались пойти в паб, который был совсем неподалеку. И вот, накинув шубы на какую-то легкую одежду, мы спускаемся по трапу, рассматривая лица портовых торговцев, стоявших внизу. Внезапно я замечаю, что спутница моя не надела шапку. Я останавливаю ее за плечи, поворачиваю к себе, а она уже немного трясется от холода и все сильнее вжимается в шубу, которая была ей велика и напоминала меховое одеяло. Надев на нее свою шапку, я крепко обнял ее правой рукой, желая согреть, и мы продолжили идти. С этого момента я смотрел на нее: рассматривал ее подрумяненую гладкую кожу, смотрел на ее губы и на пар, который она выдыхала, рассматривал ее голубые миндалевидные глаза, устремленные вдаль и полные покоя. В какой-то момент я вдруг осознал, что у нас с ней настоящая романтическая любовь, настолько первозданная и нетронутая, что даже невозможная.
Этот сон глубоко поразил меня своей наглостью. Во-первых, я никогда не думал об этой девушке в подобном ключе и отсекал подобные мысли на подступах, что я всегда и делаю ради собственной безопасности. Во-вторых, романтичность этой ситуации была настолько дестилированной, что, будь это фильм или книга, я обязательно заявил бы, что все это приторно, одномерно и мне совершенно не близко.
Теперь же я вынужден признать, что эта «дешевая романтика», как мог бы выразиться какой-нибудь циник, оказалась вовсе не такой дешевой. Однако мысль эту я развивать не буду, поскольу хотел сконцентрироваться на другом. Дело в том, что с того самого утра я вынужден довольно серьезно объяснять себе следующее: возлюбленная во сне выглядела как моя знакомая, однако это не означает, что возлюбленная во сне — это и есть моя знакомая. Это, конечно, очевидно, но поверить в это невероятно сложно, когда тебе сопротивляется вся твоя чувственная природа. Вот об этой трудности я и хочу порассуждать, мой дорогой читатель.
Что в сущности представляет собой влюбленность? Великий Платон отмечал, что во влюбленности мы вспоминаем образы божеств, которых встречали до нашего рождения. Именно этих богов и богинь мы видим в наших возлюбленных. В этой мысли есть что-то очень правильное, ведь мы действительно влюбляемся в некоторый совершенный образ человека, который я буду инструментально называть эйдосом личности (раз уж мы припомнили Платона), и нередко бывает так, что влюбленность длится ровно то время, пока люди не узнали друг друга глубже. И дело не в том, что, узнав друг друга, они увидели какие-то несовершенства и столкнулись с так называемой «реальностью», о которой часто говорят «бывалые» жители мира сего. Дело в том, что мы видим другого человека с такого близкого расстояния, что в этих деталях уже не можем распознать исходный эйдос, которым мы восторгались. Поэтому безответная любовь может длиться так долго: в ней объект влюбленности всегда находится на идеальной дистанции, достаточно далекой, чтобы не видеть всей многосложности другого. Я даже готов утверждать, что безответная любовь почти осознанно стремится видеть лишь эйдос личности и держаться на расстоянии, поскольку предчувствует, что умрет, сократив его.
По этой причине Ален Де Боттон говорит о слепоте влюбленности. Любая влюбленность, с этой точки зрения, напоминает ситуацию, в которую я был поставлен своим сном: влюбляясь, мы сталкиваемся не с реальностью другого человека, но с ложным образом, и поэтому мы обречены разочароваться, рано или поздно, постепенно или мгновенно. Однако действительно ли влюбленность так слепа, как считает Де Боттон?
Если он прав, то наша влюбленность всегда бьет абсолютно мимо. Однако именно в тот момент, когда мы влюблены, мы согласны с этим меньше всего! Мы уверены, что все черты объекта нашей влюбленности действительно присущи возлюбленной личности, мы способны выделить то, что именно нас восхищает и даже объяснить это другим. Чаще всего нам кажется, что мы не можем ошибаться, что наша правота так же фундаментальна и глубока, как правота в отношении того, что мы существуем. Нельзя усомниться в правомерности своих чувств, целиком не усомнившись в себе. «Я понимаю, что влюблен/влюблена в некоторый совершенный образ личности, но вдруг этот образ верен на каком-то фундаментальном уровне? Что, если этот взгляд куда более правдив, чем бытовое и одномерное восприятие другого?» – думаем мы, когда влюблены. И мне кажется, что мы должны этому верить: влюбляясь, мы влюбляемся в то, каким человек является на самых глубоких и возвышенных символических уровнях мира и, теряя это волшебное зрение, мы теряем способность видеть если не сущность возлюбленной личности, то как минимум невероятно важное ее измерение.
Отчасти поэтому, я думаю, Сёрен Кьеркегор отказался от помолвки с Региной Ольсен, умерев, в конечном итоге, одиноким. Он любил ее всю жизнь, и, что интересно, – не безответно. В этом он вывел свою жизненную драму на совершенно другой уровень, превзойдя, например, того же Данте. Если бы они поженились, все закончилось бы рано или поздно, ведь, как он считал, человек обречен быть несчастным в любом случае: женится – будет несчастным, не женится – будет несчастным. Либо романтическая любовь умирает, либо превращается в тяжелую драму, приносящую много боли. Парадокс влюбленности, таким образом, в том, что она может существовать только на расстоянии, но, в то же самое время, стремится самоуничтожиться в близости к другой личности и в этом движении и умирает. Однако тогда Кьеркегор был молод, а позже он скажет совсем другое: «если бы у меня была вера, я бы остался с Региной». Это может многому нас научить.
Если парадокс влюбленности верен, то влюбленность не может сопровождать любовь: влюбленность временна, а любовь, как принято считать, – вечна. Но Кьеркегор, видимо, склонялся к тому, что постоянная влюбленность в каком-то смысле необходима для романтической любви, пусть она и принимает менее активные формы со временем. Неужели зрелый Кьеркегор утверждает, что возможна вечная романтическая любовь? Видимо так, потому что невозможно поверить, что такой смелый и гениальный человек вдруг стал готов на компромисс: прожить с Региной жизнь в так называемой «чистой любви» – в отношениях, лишенных эротического содержания. Даже христианские мыслители, которых часто винят в подобном понимании супружества, несогласны с тем, что это можно считать за романтическую любовь: как напоминает Фома Аквинский, влюбленность, которую можно отождествить с эротическим влечением (иногда его называют «эросом»),– эта та специя, которая отделяет романтическую любовь от других типов любви.
Конечно, эротизм может обретать разные формы со временем, это очевидно. Куда неоднозначнее то, как именно Кьеркегор, по его мнению, мог прожить жизнь с Региной? Как становится понятно из цитаты, вера способна притворять в жизнь то, что невозможно, в том числе сделать возможной вечную романтическую любовь. Однако я хочу обратить внимание и на более приземленную возможность.
В силу нашего несовершенства абсолютная влюбленность (подобная той, которую я ощутил во сне) действительно невозможна. Она предполагает единство реальности объекта любви и того образа, в который мы влюблены. Иными словами, в абсолютной влюбленности тот эйдос личности, которым мы восторгаемся, действительно полностью совпадает с возлюбленной личностью. Абсолютная романтическая любовь – это способность любить и быть влюбленным в другую личность на самом близком расстоянии. Я предполагаю, что это недостижимо человеческими силами. Однако весьма достижимо то, что можно назвать способностью к относительной романтической любви, пусть это и сложно.
Поскольку мы являемся существами фундаментально расслоенными, мы вынуждены балансировать между двумя перспективами в нашей любви. С одной стороны, мы должны держаться на расстоянии от возлюбленной личности, чтобы видеть в ней живое воплощение некоторого глубокого символа, видеть в ней эйдос, как мы говорили до этого. Это и есть условие эротического движения. С другой стороны, мы должны видеть и комплексную реальность другой личности, потому что иначе невозможно вступить в живые отношения, иначе мы обречены взаимодействовать с чистым символом, а не с реальным человеком.
Это сравнимо с тем, как мы рассматриваем картины пуантилистов: вблизи мы видим комплексность изображения, но не видим самого изображения, а когда отходим на достаточное расстояние, мы видим замысел художника, но не детали. Как и в этой метафоре, и вблизи, и вдалеке, мы видим разные аспекты возлюбленной личности, которые необходимы для подлинного выхода за пределы самого себя именно в романтическом смысле, что является самым важным в любви. Утонченный эстетик – это тот, кто довольствуется лишь символическим уровнем личности и отказывается от конкретного ее измерения. Укоренившийся этик – тот, кто видит лишь конкретное измерение, без символического. Обыватель – это тот, кто не видит ничего, кроме самого себя.
Романтическая любовь предполагает способность видеть все вместе, она основывается на искусстве балансирования между двумя перспективами на личность: символической и реальной (не хочу использовать слово «эйдетической», чтобы не возникло ненужных феноменологических коннотаций). Необходимо видеть личность во всей ее конкретности, но не забывать и про ее символический уровень – эйдос, который можно увидеть лишь на достаточной дистанции. Этот вид романтической любви я называю процессуальным, поскольку в нем мы вынуждены смещаться между двумя режимами восприятия возлюбленной личности: между символическим и реальным. Более высокий уровень этого искусства – способность антиномически накладывать эти перспективы друг на друга, а не просто сменять их во времени. Однако подобное восприятие все равно несовершенно, поскольку одна личность одновременно воспринимается в двух аспектах, то есть воспринимается аналитически. Эту способность любить я называю суперпозиционной. Абсолютная романтическая любовь, еще раз, – это единство этих перспектив. В данной способности нет изъяна, личность воспринимается как единство, в котором романтическая влюбленность целиком направлена на конкретное измерение личности. Умение любить романтически, таким образом, может пониматься как отдельная форма искусства, которая доступна далеко не всем и требует как таланта, так и тренировки (общая способность любить вовсе не гарантирует способность любить романтически, что следует отдельно отметить). В этой форме искусства есть и свои гении – люди, романтически влюбленные друг в друга до самой смерти.
Спасибо большое за внимание, милый читатель, таковы мои предварительные мысли на эту тему. Многое пришлось опустить, о чем-то еще когда-нибудь напишу. Я надеюсь, что тебе было интересно.
С любовью, Б.