Роман "Ваше благородие"

Глава 20

Пока я сидел увлечённый решением задач по определению расстояний, с работ на объектах корпуса вернулся первый взвод, которым командовал взводный старший унтер-офицер Каланчов, временно исполняющий должность командира роты. Меня удивило, что Каланчова не было с ними, но эти сомнения я отбросил, так как он оставался самым старшим унтер-офицером в роте учебного обеспечения и на него свалились обязанности фельдфебеля, который заведовал всей внутренней жизнью роты, а эта внутренняя жизнь была разнообразна. Но почему Каланчов не вышел встретить людей своего взвода, вот это было интересно.

Прибывшие солдаты начали приводить себя в порядок, а один из них, по виду старший, упал на отдельно стоящую кровать и закурил папиросу. Двое младших унтер-офицеров сделали вид, что не замечают этого.

- Ладно, посмотрим, - подумал я и, не обращая ни на кого внимания, продолжил штудировать учебник.

Внезапно ко мне подошёл молоденький солдатик и сказал, что меня зовёт к себе старшой.

- Старший унтер-офицер? - переспросил я.

- Да нет, - махнул рукой солдатик, - старшой, вон лежит в кровати.

- А зачем? - спросил я.

- Как зачем, - у солдатика от испуга расширились глаза, - он же старшой, он тут самый главный.

Понятно. С первого дня столкнулся с казарменным братством-товариществом.

- Ладно, иди и приводи себя в порядок, - командным голосом сказал я и продолжил сидеть.

Солдатика ветром сдуло. Я видел, как он что-то говорил на ухо "старшому".

- Эй ты, - заорал старшой, - иди сюда, блядь!

В казарме стало так тихо, что летящая муха звучала бы как трёхмоторный бомбардировщик.

- Без драки не обойтись, - подумал я и стал присматриваться, что мне нужно сделать, чтобы вырубить старшого и отделать его шестёрок. Я уже присмотрел табурет с расхлябанными ножками, а старинные военные табуреты это не сопливые кухонные табуреточки конца двадцатого века.

Я встал и вразвалку подошёл кровати.

- Чего тебе? - спросил я.

- Сымай сапоги, - приказал "старшой".

- Зачем? - спросил я.

- Я их буду носить, а ты мои опорки наденешь, - загоготал "старшой". Трое не самых здоровых солдат подхихикнули. Вот он голос Маяковского, что единица - это ноль, голос единицы тоньше писка, каждый сильный ему господин и даже слабые, если трое. Вот и получилось, что одна сволочь и трое шестёрок захватили власть в роте и никто не может доложить по команде, чтобы не слыть стукачом. Как в Советской Армии, кто попробует бороться с неуставными отношениями, тот становится всеобщим врагом и неуставные отношения не затихают, а расцветают. Точно такое же и советское правосудие, стоящее на защите криминала, а не законопослушных граждан.

Под взглядами чуть ли не сотни солдат я тихонько снял с правой ноги новенький юфтевый сапог с твёрдым и необмятым задником и новеньким каблуком, сжал в голенище в кулаке и у меня получилось оружие типа палицы, с которой я бросился на "старшого".

Прицел был точен, и я должен был ударить его по центру плохо выбритой морды, но он дёрнулся назад, оперся головой в прутья на спинке кровати и тут ему пришёлся хороший удар сапогом по лбу. Голова "старшого" проскочила между прутьями, хотя, по идее, голова не должна была проходить. У нас в училище так было. Кровати за сто лет практически не изменились. Один наш товарищ страдал зубами и ночью как-то просунул голову между прутьями. А тут и боль прошла, и он так и заснул с головой между прутьями. Мы потом слесаря-сантехника вызывали, чтобы он распилил один прут и вызволили бедолагу.

"Старшой" дёргался на кровати и пытался разогнуть железные прутья, но у него не хватало сил на это.

- Это тебе за блядь, - сказал я и ударил его сапогом в район солнечного сплетения. "Старшой" охнул и затих.

- А ну тащите сюда его "шестёрок", - приказал я.

Солдатская масса преобразилась. Она почувствовала во мне своего командира и защитника. "Шестёрок" притащили быстро и, как я понимаю, пока тащили, выместили на них все свои обиды. Но и солдатики были не дураки, и по морде никого не били.

- Ещё раз замечу, что кто-то нарушает требования Устава внутренней службы, тот почувствует на себе все прелести Дисциплинарного Устава, - сказал я. - А сейчас приводите себя в порядок и готовьтесь к построению на ужин.

Солдаты разошлись по сторонам, и казарма стала жить жизнью воинского подразделения, а не арестантской команды под руководством паханов.

Я зашёл в отдельную комнату взводного старшего унтер-офицера Каланчова и по его внешнему виду понял, что он всё видел.

- Что теперь будет? - испуганно спросил он.

- Ничего не будет, - сказал я. - Вам, может быть, лучше перейти на нестроевую должность? Если что, то я могу походатайствовать.

- Вы это сможете? - обрадовался Каланчов. - Я был бы вам так благодарен. Вы уж там распорядитесь, а я скажусь больным. Вы ведь поддержите меня?

- Не волнуйтесь, господин старший унтер-офицер, - официально сказал я, - только как это воспримут отделённые командиры в унтер-офицерских чинах?

- Не волнуйтесь, - сказал он, - я им скажу, что вы присланы сюда на должность командира роты и никто слова поперёк не скажет. А меня называйте просто Иван Николаевич. Хорошо?

- Хорошо, - улыбнулся я. - Я кашу заварил, я и буду расхлёбывать. Только суку эту из кровати не вынимайте. С ним ничего не случится, а порядок в подразделении нужно наводить.

- Кашу-то заварил я, - сознался старший унтер-офицер. - Офицеров и фельдфебеля в роте нет. Уехали на японскую и с концами. За нами приглядывает капитан Дёмин, но он преподаватель в корпусе и приходит не часто. Так, подписывает наши заявки и финансовые ведомости. Я думал, что солдат Кочергин будет мне первым помощником, а он оказал некоторые услуги и потом начал меня шантажировать, говорить, что у него связи в жандармерии и мне несдобровать, если я скажу что-то против него. Пойду предупрежу отделённых, - и он вышел из своей комнаты.

В семь часов вечера, то есть по-нашему в девятнадцать часов, я построил роту учебного обеспечения перед казармой и вывел её на плац размяться перед ужином.

Голос у меня неплохой, командный голос появился на втором курсе, поэтому его было слышно во всём кадетском корпусе, который занимал сравнительно небольшую площадь практически в центре города у Никольского собора.

Сначала я прогнал роту вдоль плаца, чтобы посмотреть, что они умеют, а ходили они плоховато. Затем дал команды на повороты в движении. Это уже высшая марка командира, который умеет правильно подавать команды и руководить подразделением со стороны. Команды "нале-во", "кру-гом" подаются под левую ногу, а "напра-во" - под правую ногу. Солдат захватила эта игра, и они стали идти чётче.

Следующая команда:

- Рота, - стук каблуков стал чётче, - запевай, - это проверка командира на управляемость подразделением, и два молодых голоса запели:

Взвейтесь, соколы, орлами!

Полно горе горевать.

То ли дело - под шатрами

В поле лагерем стоять.

Лагерь - город полотняный,

Морем улицы шумят.

Позолотою румяной

Медны маковки горят.

Там, едва заря настанет,

Строй пехотный закипит.

Барабаном в небо грянет

И штыками заблестит.

Закипит тогда волною

Богатырская игра.

Строй на строй пойдёт стеною,

И прокатится "У-р-р-р-а..."

Слава матушке-России,

Слава русскому Царю,

Слава вере православной,

И солдату-молодцу.

Взвейтесь, соколы, орлами!

Полно горе горевать.

То ли дело - под шатрами

В поле лагерем стоять.

Я видел, что все окна спальных помещений и классов кадетов были заполнены лицами, тоже самое было и в административном, вернее, учебном корпусе. Тут никак не уйти от тавтологии с учебным корпусом кадетского корпуса и путаницы с войсковым соединением в виде корпуса.

Перед столовой я остановил роту и скомандовал на вход в помещение справа по одному.

Столы уже были накрыты артельщиками. То есть теми, кто подаёт заявки на приготовление пищи и контролирует закупку и заготовку пищи.

Мне указали моё место во главе первого стола первого взвода. Ужин был хороший

Вопросы питания в царской армии хитрые. Я потом об этом напишу. Правила императорской армии сами по себе перешли в Красную Армию и только в Советской армии они были окончательно уничтожены.

По моей команде был отложен в миску ужин для "старшого" Кочергина. Наказание наказанием, а солдатское питание по раскладке.

Кочергин до поздней ночи сопел на кровати, перевернувшись лицом вниз. Голова не вылезала из прутьев, а разомкнуть прутья не хватало сил. Так его и кормили. Шестёрки исчезли, как будто их никогда и не бывало.

Где-то в полночь Кочергин позвал меня:

- Господин вольноопределяющийся! Господин вольноопределяющийся? Простите меня. Я больше так не буду делать.

- А как мне поверить, что ты станешь нормальным человеком и не будешь мешать службе всех солдат? - спросил я и чувствовал, что вся рота не спит и ждёт развязки этого конфликта.

- Ей-Богу не буду, - сказал Кочергин, - век воли не видать.

Понятно, мужичок из уголовников, а таких в армию не брали без особого на то разрешения, тем более в часть, расположенную в губернском городе и в престижном военно-учебном заведении.

Я обыскал Кочергина и нашёл у него в сапоге финский нож. Унтер-офицеры засвидетельствовали это и отдали финку на хранение старшему унтер-офицеру Каланчову.

По моей команде несколько солдат покрепче раздвинули прутья кровати и освободили пленника.

Утром Кочергина в казарме уже не было. Не было его на подъёме и на завтраке.

Я заставил Каланчова написать докладную записку на имя начальника кадрового отделения об исчезновении рядового Кочергина.

Примечание Марфы Никаноровны

Этого мне Олег Васильевич не рассказывал. Мужчине не обязательно рассказывать женщине о том, как он поминутно проводит дни. Что-то таинственное должно оставаться и за ним.