Индеец

Пик золотой лихорадки процветал в славные времена королевы Виктории. Как иногда странно, думалось Роберту, что где-то люди продолжали жить спокойно, не завися ни от каких целей, не сгорая с нетерпения и не умирая за горстку желтого камня. Прямо как лихорадка, эта мания переростала в нечто большее: с простого жара в навязчивые идеи, бред сумасшедшего, то, без чего, казалось, жить уже не будет возможно.
«А ведь жили когда-то», — грустно подумалось ему. Папироса, скрученная абы-как, уже дотлевала, и Роберт хмуро оценил свой небольшой окурок. Сделать это было сложнее, чем могло показаться: руки дрожали от холода, почти синие, и пепел сыпался с папиросы сам собой.
Недавно у него закончился весь провиант. До ближайшего поселения было еще очень далеко, несколько десятков миль, не меньше, а есть подошвы своих ботинков ему точно не хотелось. По крайней мере, голод его мучал точно не настолько сильно, как его собак.
Он поднял взгляд на сбившуюся в кучу свору, тихую от холода и пустых желудков. Роберт не переживал за свою пищу, нет, и даже не потому, что смог бы съесть одну из своих собак, если бы захотел — он никогда такого бы не сделал. Собаки стали его верными товарищами. Золото его уже не так сильно волновало: единственное, чего он хотел, это добраться до какой-то деревушки и вгрызться в кусок хлеба, свалиться спать на пол и двинуться снова в путь, покинуть Клондайк навсегда и вернуться в родную Англию: вот, чего он желал. Дать собакам надежный приют или даже забрать их с собой, всех пятерых, чтобы они смогли увидеть что-то кроме пустынных заснеженных степей.
А пугал его взгляд одной из сук. Выжидающий, голодный, дикий. Ему уже пришлось понаблюдать за ее выпадами в сторону стаи, пару раз она вгрызалась в бок одного из товарищей, но он успевал их разнимать.
Сейчас она смотрела на него. Роберт не сразу осознал, что за ним ведется такое страшное наблюдение, и долго смотрел на нее в ответ, пока курил папиросу.
«Черт бы его взял, нужно было брать меньше табака и больше еды», — выругался он про себя. Взгляд суки он решил игнорировать — сейчас не время бояться ее или кого-нибудь еще.
За десять минут они уже снова неслись сквозь снежные долины. Морозный ветер избивал их на лету, через пару часов он превратился в метель, и Роберт едва видел дорогу перед собой. Сани стали намного легче после того, как весь их провиант закончился, но ехать было все еще так же невыносимо тяжело. Ему-то одно дело, все, от чего он страдал — это неимоверный холод, усиливавшийся вместе с медленным исчезновением негреющего солнца, но он мог надеть на себя еще одни перчатки, еще одну шубу, укутать свое лицо, спрятать его от колючих снежинок, а собаки так сделать не могли. Они неслись по снегу и тряслись, завывая и скуля, и Роберт откладывал в сторону хлыст. Он не сделает лучше, только разозлит и так уставшую стаю.
Вдруг что-то произошло прямо посреди сильной метели. Сани затормозили, собаки сбились в одну кучу и яростно залаяли. Роберт смел снег со своих глаз и почувствовал, что они остановились. Дикое рычание доносилось от животных, свирепо клацали острые зубы, отчаянный скулеж пробивался сквозь тяжелую борьбу, и Роберт очень поздно успел догадаться, в чем дело.
Запах крови донесся до его носа. Хвататься за хлыст было бессмысленным — за кровью послышался хруст костей, и Роберт, тяжело дыша, взревел и замахнулся хлыстом, ударяя наугад, но ни одна собака не отошла в сторону — они вздрогнули, испугались, забыли и продолжили свою трапезу, жадно и несдержанно пожирая своего товарища. Нервы Роберта, и так бывшие на пределе, вдруг сдались, он забыл все, о чем думал несколькими часами ранее — про Англию, про светлый дом, про кусок хлеба и горящий камин, он бил хлыстом, замахивался и ударял что есть силы. Сам дух Клондайка засел в его голове, раз он еще имел силы хлестать своих собак и злиться на каждую из них за это предательство.
Вскоре они сдались и разбежались по разные стороны саней, больше не голодные, не сжимаясь от страха или холода. Еда разогнала в них кровь, и они виновато глазели на своего хозяина, облизывая кровавые пасти.
На том месте лежали одни кости на тонком кровавом покрывале. Трудно было понять, сколько Роберт простоял вот так — пять минут или пять часов, но, очнувшись, он собрал все кости в небольшую тряпку и спрятал в санях.
Дальше ехали увереннее. Четверо сытых собак работали лучше, чем пятеро голодных и замерзших, но эта скорость не давала Роберту радости. Из раза в раз он вспоминал место в санях, где, как в гробнице, лежали останки его собаки. Неужели придется жертвовать каждой из них по очереди, чтобы добраться до цели? Но эти мысли больного разума он еще был способен отгонять. Нет, они успеют до того, как Клондайк уничтожит их своей суровостью. По крайней мере, Роберту хотелось в это верить.
Сквозь них проносился лес, темный и дремучий. В легких уже тревожно бился хрип и норовился вылезти наружу, но Роберт сильнее прятался в свою одежду и щурился от быстрой езды. Такой скорости они не набирали уже несколько дней, и теперь он подумал, что, наверное, жертва была необходимой. Его кашель, усиливающийся изо дня в день, мог в какой-то момент убить его. Собаки смогут найти себе пристанище, а он умрет здесь, среди заснеженных равнин или в лесу под высокой елью — ни то, ни другое его не особо радовало. А может быть, дело было не в морозе и холодном ветре, а в его многочисленных папиросах? Но ситуации это особо не меняло.
День уже подходил к концу. Метель прекратилась, теперь они ехали свободно и уверенно. Роберт, едва удерживаясь на санях, чувствовал, как его желудок выворачивается наизнанку, ссыхается и душит все органы спазмами, словно голодная змея, и эта боль током ударяла его в самый мозг. Снежная пустыня была бесконечной, еще немного, Роберт чувствовал, и он начнет путать ее с раем. Еще немного, думалось ему, надо потерпеть, всего лишь немного, и он уснет на теплой кровати, как и обещал себе в начале дня, еще совсем немного…
Их занесло так же резко, как и в прошлый раз. Снова Роберт не смог вовремя сориентироваться, в глазах уже затуманилось и плыло от невыносимого голода, и он знал, что теперь точно готов съесть собственные башмаки.
Его бросило в снег, глубоко и быстро, он ощутил всю свою тяжесть под этой замерзшей подушкой, и вдруг понял, что так, должно быть, все и кончится. Мечтая о теплой постели, он не уточнял, где именно она могла быть. А снег показался таким приятным, родным, в нем хотелось утонуть и расплакаться от собственной никчемности. Но вместо этого Роберт, собрав оставшиеся силы, медленно поднялся на ноги и набрел взглядом на сломавшиеся сани.
Этого стоило ожидать, думалось ему. Когда-то такое должно было произойти с ними.
«Надо было курить меньше папирос», — послышалось в его голове, и Роберт истерично рассмеялся, испугав этим собак. Они в панике метались со стороны в сторону, не понимая, что им следует делать, и Роберт подошел к завернутым в тряпку костям.
«Тебе посчастливилось умереть вот так, мой друг. Лучше, чем осознавать, что погибнешь медленно, среди снегов, в полном одиночестве».
Он медленно собрал все останки саней и снес их в кучу. У него осталось не так много спичек, но что поделать, они ему вряд ли понадобятся в аду.
Костер воспылал неимоверно быстро, и Роберт сразу же ощутил единственное приятное чувство за весь этот день — тепло, как будто от камина, но так же быстро он и зашелся кашлем, неосторожно вдохнув дым. Он не прекращал кашлять, пока слезы не выступили из его глаз и не начали медленно замерзать на морозе, а собаки, собравшись вокруг костра, встревоженно наблюдали за его приступом.
Кашель прекратился так же быстро, как и начался. С трудом Роберт понимал, что теперь его ждет и в какое отчаяние он теперь может скатиться, как вдруг одна из собак громко залаяла.
Он не обратил на это внимание, считая, что это обычная животная реакция на безвыходность, но за ней на ноги сорвалась вторая, и вскоре все четыре неслись в неизвестном ему направлении, куда-то за его спину, и Роберт медленно обернулся.
То, что ждало его там, нельзя было описать обычными словами. Сперва ему показалось, что это северное сияние, спустившееся с небес на землю, но этот свет был другим. Слезящиеся глаза не могли разглядеть свечение, явно имевшее четкую форму, и Роберт неуклюже вытер перчатками оба глаза и теперь увидел, что так сильно привлекло внимание псов.
Вдалеке, если расстояние в десять футов можно было назвать далью, стоял индеец. Его присутствие в этой снежной пустыни показалось Роберту настолько абсурдным, что он сипло засмеялся и скрючился от боли в животе. Собаки продолжали свой лай, бегая вокруг индейца, но тот не двигался с места. «Раз собаки реагируют на него, значит, мне это не кажется, — решил Роберт. — Но что он забыл здесь, среди снегов?»
— Ты кто, черт подери, такой? — едва взвыл Роберт и затесался, пока пытался подняться. Его качнуло в сторону, но он с большим усилием выровнялся и взглянул прямо на сияющего индейца.
— Старина, тебе не холодно? — крикнул он сквозь ветер, и прищурился от такого резкого порыва. Что-то явно изменилось в погоде, это почувствовали и собаки. На них это подействовало хуже, чем на Роберта, и все четверо испуганно убежали обратно к костру. Пламя колыхалось из стороны в сторону, и раз за разом псов накрывало его теплотой, но сидели они теперь молча, сбившись в одну кучу.
Одежда не развевалась на индейце. Он казался статичным, как монумент, и Роберт, тяжело дыша, двинулся прямо к нему.
— Что ты здесь делаешь? — крикнул он сквозь ветер. Идти в такой ситуации было на самом деле сущим бредом, но его больной разум точно не мог мыслить здраво. — Может, ты знаешь нужную дорогу?
В ответ индеец молчал, хотя Роберт видел, что он дышит и даже моргает. «Нет, это ведь не может быть сном, — подумалось ему. — Во сне желудок так сильно не выворачивает от голода».
Ему оставалось дойти до индейца еще пару футов. Он уже видел его разукрашенное лицо и усеянный перьями головной убор, Роберт и не вспомнил, какое он имел название. Еще он видел его одежду, непривычно легкую как для такого мороза, и ему очень хотелось поинтересоваться, как он, черт подери, справляется с таким морозом, ведь это явно была какая-то магия, мистика, и Роберт был совсем не прочь узнать ее секрет. Еще один шаг, и он бы коснулся индейца, хотя сделай он это на самом деле, его рука прошла бы мимо него, и тогда Роберт бы окончательно сошел с ума.
От этого его спас голод. Силы резко покинули его тело, ушли, словно их никогда в нем не и было, и он свалился в снег, потеряв сознание, и костер за его спиной резко погас.