Роджер Желязны
CentonisНачнем внезапно и дерзко на этот раз ))
Помните еще нашу заметку про Сократа (с цитатами, взятыми в основном из сочинений Платона)?
https://telegra.ph/Sokrat-04-03
В 529 году вышел запрет императора Юстиниана на деятельность философских школ. Юстиниан запретил изучение языческой философии и распустил платоновскую Академию в Афинах, бывшую последним оплотом языческого неоплатонизма.
В 553 году, на Пятом Вселенском соборе Платон, как первопричина оригенизма и многих других идеалистических учений, был персонально осужден и предан анафеме.
Тем не менее, дело Платона и его многочисленных последователей, в числе которых хотелось бы выделить Плотина, мимо которого нам еще предстоит пройти, живет и даже , в общем-то процветает.
Особенно актуальны идеи неоплатонизма стали в наше время, став источником вдохновения огромного количества текстов, в основе которых лежит все та же "аллегория о пещере" (см постскриптум к этой заметке ).
Вот, собственно, тот контекст, который нужен нам для адекватного понимания главного текста Роджера Джозефа Желязны, практически нашего современника, обычного американца с польской фамилией, всего-то пять лет недожившего до двадцать первого века (1937-1995).
Речь, естественно, о десяти романах "Хроник Амбера", из которых взято большинство загаданных в этот раз цитат.
Этот роман многие обвиняют во вторичности. Например, в подражании стилистике Хемингуэя. Это, конечно, правда. В интервью 82 года, сам Роджер рассказал об этом так:
«Эрнест Хемингуэй мог писать и видеть всю историю, а затем он намеренно убирал какой-то элемент, переписывая ее без него. В его голове, этот элемент оставался. Хотя читатели не знали о нем, элемент продолжал влиять на всю историю. Читатель чувствовал, что есть нечто, хотя и не мог указать на это пальцем.
Я тоже так поступаю, когда пишу. При работе над любым своим романом, я держу в уме несколько вещей, которые произошли в прошлом героя, и никогда не упоминаю их в книге »
Теодор Кулик добавляет к этому рассказу:
"Весной 1982 года я отправился в Сиракузский университет, чтобы изучить письма, оригинальные рукописи и другие документы в их библиотеке, которые связаны с Желязны.
Я читал рассказ «Набор для вечеринки», оригинальное название «Кладбища слонов». Перелистнув страниц, я наткнулся на совершенно неожиданную вещь. На обороте 38 страницы рукописи большими буквами было написано то, что Роджер скопировал у другого известного автора — и я считаю, что Роджер старался придерживаться этого персонального кредо всю свою писательскую жизнь:
НЕТ СМЫСЛА ЧТО-ЛИБО ПИСАТЬ
ЕСЛИ ЭТО УЖЕ БЫЛО НАПИСАНО
ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ ЛУЧШЕ
ПИСАТЕЛЬ В НАШЕ ВРЕМЯ ДОЛЖЕН
ПИСАТЬ ТО ЧТО НЕ БЫЛО
НАПИСАНО РАНЬШЕ ИЛИ ДЕЛАТЬ ЛУЧШЕ ЧЕМ МЕРТВЫЕ ЛЮДИ
ДЕЛАЛИ ДО НЕГО.
Эрнест Хемингуэй, 1936 год."
Вообще, Роджер довольно откровенно описывал создание "Хроник", внутреннюю кухню процесса, то, что обычно писатели не выносят на свет:
«Я не планировал “Девять принцев Амбера” заранее. Я не был уверен, в какие ситуации попадет Корвин после пробуждения в больнице. Удачный вышел трюк, когда он, по причине амнезии, узнавал ответы вместе с читателем. Открытие личности по природе своей интересно. Я подумал, что здесь появляется история, и просто планировал, что случится дальше. Пока я писал, как он отправляется в больничный офис и выясняет, что его поместила сюда сестра, я понял, что она будет его настоящей сестрой, а не какой-нибудь сюжетной уловкой. В тот момент я уже знал, что в его семье скорей всего есть и другие. Это были какие-то семейные дрязги. Семья должна была быть довольно большой и в ней происходила борьба за что-то.Затем я попытался представить других членов семьи. Выглядело так, что придется вывести на сцену ужасно много персонажей, когда придет время что-нибудь с ними сделать. Мне неизбежно пришлось бы остановиться, чтобы описать каждого из них, и с таким количеством персонажей вышла бы большая путаница. Я подумал, что было бы неплохо иметь что-то вроде галереи семейных портретов, которую Корвин найдет, блуждая по дому сестры. Увидев каждый портрет, Корвин поймет, что на рисунках его братья и сестры, и, по мере рассматривания, опишет их всех. Позже, когда я введу их в историю, они уже будут описаны, и читатель сможет обратиться к той главе.
Я был не совсем доволен идеей галереи портретов, это казалось слишком неловким. Я додумался до идеи использования колоды карт. У них может быть специальная функция, которая потом интегрируется в историю. Просто у людей, обычно, нет колоды карт, с напечатанными на них портретами членов семьи. Вот когда я решил их использовать как средства коммуникации и транспортировки. Как только оформилась эта идея, я подумал, что события будут разворачиваться не только в обыденной реальности, что здесь ситуация с параллельными миром, где они будут общаться с помощью карт сквозь разные уровни реальности.
Внезапно в моем уме возникло около сотни страниц продолжения. Корвину предстояло отправиться в путешествие в Амбер, архетипический мир для всех остальных параллельных миров. Он найдет симпатизирующего родственника, Рэндома, на нашей обыденной Земле, который приведет его туда. Корвину придется сыграть в игру, где он не сможет признаться, что не знает правил. Он будет блефовать.»
Да, с переводами на русский этому тексту не очень повезло, прямо скажем.
Но прозу Желязны довольно сложно убить даже некачественным переводом, есть в ней тот элемент, который у Нассима Талеба называется "антихрупкостью" ))
Сам Роджер, разумеется, с точки зрения наших современников, как живших в двадцатом веке, так и живущих в веке двадцать первом никакой не философ-неоплатоник. Да и сам он себя философом не считал.
Но если кто-то из читающих припомнит жизнеописания философов времен Сократа и Диогена, то многое начнет выглядеть иначе...
Вот например, один из эпизодов, описанных его биографом Теодором Круликом:
"Когда я брал интервью у Роджера перед заполненным залом на Лунаконе в 1989 году, я начал таким образом: «Сегодня мы поговорим с человеком, намеревающимся стать лучшим американским фантастом на Земле. Кто вы на самом деле?»
Роджер взял микрофон и сказал аудитории: «Сеймур Джист, крупье на пенсии из Акрона, Огайо. Роджер Желязны нанял меня на подмену для таких случаев. Он очень замкнутый человек. Я встретил его в Кливленде около десяти лет назад и проиграл спор. С тех пор я расплачиваюсь за долг»
Для нашего пазла важен эпизод из «Руки Оберона», четвертой книги «Хроник Амбера», где принц Корвин спускается вниз по дворцовой лестнице в амберские подземелья.
Здесь он встречает стража, который приветствует его таким образом:
« – Добрый вечер, лорд Корвин, — с лучезарной улыбкой поздоровался со мной тощий как покойник человечек, удобно прислонившийся спиной к ящику для всякого барахла и куривший трубку.
– Добрый вечер, Роджер. Как дела в нижнем мире?
– Крысы, пауки, летучие мыши. Лишь они тут в движении. Мир и покой.
– Тебе нравится эта служба?
Он кивнул:
– Я пишу философский роман с элементами ужаса и пандемии. Над этими частями я работаю как раз внизу»
Когда в интервью 1985 года Крулик спросил Роджера Желязны об этой сцене, он сказал: «Мне нравилось самому быть персонажем книги. Не знаю, повторю ли я это когда-нибудь. Это просто было забавно сделать»
В общем, перечитывайте, наслаждайтесь и не благодарите. Литература не делится на фантастику и "серьезную" литературу, Кобо Абэ тут абсолютно прав (см https://telegra.ph/Kobo-Abeh-12-03-2 )
Из других произведений Желязны я весьма рекомендую еще к прочтению роман "Князь Света" (в переводе Лапицкого), одну из самых любопытных книг 60-х годов двадцатого века, написанную еще до "Хроник Амбера".
Одна из загаданных цитат относится как раз к этой книге и, на всякий случай, добавлю еще парочку, чтобы заинтересовать побольше тех, кто пропустил этот текст в подростковом возрасте ))
"Сквозь зубы он помянул самых что ни на есть банальных божеств плодородия, взывая в основном к их наиболее прославленным в народе Атрибутам".
«Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит. Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех»
P.S. Из диалога Сократа и Главкона (Платон, "Государство", книга 7-я)
"…Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещённости и непросвещённости вот какому состоянию… Представь, что люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит верхняя дорога, ограждённая, представь, невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.
— Это я себе представляю, — сказал Главкон.
— Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, своё ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнём на расположенную перед ними стену пещеры?
— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
— А предметы, которые проносят там, за стеной? Не то же ли самое происходит и с ними?
— То есть?
— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
— Непременно так"
<...>
"Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да ещё если станут указывать на ту или иную проходящую перед ним вещь и заставят отвечать на вопрос, что это такое? Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?
— Конечно, он так подумает.
— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не отвернётся он поспешно к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?
— Да, это так"
P.P.S.
В качестве бонуса дочитавшим до этого места, небольшой рассказик Желязны:
«…Мое? изумлении в застывшим, слушателям оскорбленным подобно замереть их заставляет и звезды блуждающие заклинает скорби слово Чье…»
Он выпустил дым сквозь сигарету, и она стала длиннее.
Он взглянул на часы и увидел, что их стрелки идут обратно.
Часы показывали 10:33 вечера, возвращаясь к 10:32.
Затем пришло чувство, близкое к отчаянию, и он вновь осознал, что бороться с этим бессмысленно. Он был в ловушке и пятился назад, минуя всю последовательность своих прошлых действий. Случилось так, что он неосторожно пропустил предупреждение.
Обычно мир вокруг него разбивался на радужные осколки, как бывает, когда смотришь сквозь призму, его тело словно пронзал разряд статического электричества, затем приходила вялость и наступал момент нечеловеческой ясности восприятия…
Он перелистывал страницы, и глаза его бегали по строчкам — справа налево, снизу вверх.
«?силу такую несет печаль чья, он Кто»
Он беспомощно следил за собственным телом.
Сигарета вернулась к полной длине. Он щелкнул зажигалкой, которая секундой раньше вобрала в себя язычок пламени, и втряхнул сигарету в пачку.
Он зевнул, сделав сначала выдох, а затем — вдох.
«Все это нереально», — уверял его врач. Это было его бедой, необычной формой эпилепсии, проявляющейся в странном синдроме.
Приступы бывали и раньше. Диалантин не помог. Это была посттравматическая локомоторная галлюцинация, вызванная депрессией и усиленная бесконечными повторами. Так ему объяснили.
Но он не верил в это и не мог поверить — после двадцати минут, прошедших в обратном направлении, после того, как он поставил книгу на полку, встал, попятился через комнату к шкафу, повесил пижаму, снова надел рубашку и брюки, в которых ходил весь день, спиной подошел к бару, глоток за глотком выбулькал из себя охлажденный мартини, пока стакан не наполнился до краев, не уронив при этом ни капли.
Вернулся вкус маслины… и затем все изменилось.
Секундную стрелку на его часах потащило в правильном направлении.
Было 10:07.
Он почувствовал, что может двигаться свободно.
И снова выпил свой мартини.
Теперь, если бы что-то принуждало его снова повторить те двадцать минут, он должен был надеть пижаму и постараться читать. Вместо этого он смешал еще один коктейль.
Теперь прежняя последовательность была нарушена.
Теперь ничто не могло произойти так, как случилось и… не случилось.
Теперь все было иначе.
Все доказывало, что обратное время было галлюцинацией.
Даже представление о том, что в каждом направлении это длилось двадцать шесть минут, было лишь попыткой подсознания объяснить необъяснимое.
Ничего этого просто не было.
…Не надо бы пить, — решил он. — Это может вызвать приступ.
Истина — в безумии, вот в чем штука… Вспоминая, он пил.
Утром, проснувшись поздно, он, как обычно, не стал завтракать, выпил две таблетки аспирина, принял чуть теплый душ, залпом проглотил чашку кофе и вышел на улицу.
Парк, фонтан, дети со своими корабликами, трава, пруд — он ненавидел все это; а вместе с этим — утро, солнечный свет и голубые проплешины неба в высоких облаках.
Он сидел и ненавидел. И вспоминал.
Он решил, что если оказался на грани безумия, то больше всего ему хочется погрузиться в него до конца, а не метаться, пытаясь соединить расколотый на две половины мир.
И он помнил, почему именно так, а не иначе.
Но утро было ясным, слишком ясным и воскрешающим все четким и ярким огнем зеленой весны под знаком апрельского Овна…
Он смотрел, как ветер сгоняет остатки зимы к серому забору, и видел, как он подталкивает кораблики через пруд, чтобы оставить их на грязной отмели, истоптанной детскими ногами.
Фонтан раскрыл свой холодный зонтик над зелеными медными дельфинами, и солнце сверкало в нем, а ветер о чем-то говорил его струями.
Птицы на асфальте расклевывали конфету, прилипшую к красной обертке.
Воздушные змеи покачивали хвостами, ныряли вниз, затем взмывали снова, когда дети дергали за невидимые бечевки. Телефонные провода перепутались с деревянными строениями и клочьями бумаги, как сломанные скрипичные ключи.
Он ненавидел и телефонные провода, и воздушных змеев, и детей, и птиц.
Но искреннее всего он ненавидел себя.
Способен ли человек отменить то, что уже произошло? Не мог же он это сделать? Нет под луной таких чудес. Он мог страдать, вспоминать, раскаиваться, проклинать или забывать. Больше — ничего. В этом смысле прошлое неизменно.
Мимо прошла женщина. Он не успел увидеть ее лица, но светлая волна волос на плечах и стройность ее уверенных, легких ног, ритмичное цоканье каблучков перехватили ему дыхание и заманили его взгляд в колдовскую сеть ее шагов, ее грации и чего-то еще, неуловимо созвучного с его последними мыслями.
Он успел привстать в тот момент, когда жесткий разряд ударил ему в глаза и фонтан стал вулканом, выплескивающим радуги.
Мир застыл и потускнел, словно отгороженный от него толстым стеклом.
…Женщина прошла назад, и он слишком быстро опустил взгляд, не сумев увидеть ее лица. Ад начался снова, понял он, когда летящие хвостами вперед птицы промелькнули перед ним.
Он отдался этому. Пусть это держит его, пока он не сломается, пока полностью не иссякнет, пока не останется в нем ничего…
Он ждал, там, на скамье, следя, как фонтан всасывает в себя свои струи, выгибая их в широкую дугу над неподвижными дельфинами, как кораблики бегут назад через пруд, а забор очищается от заблудившихся клочков бумаги, и как птицы, пощелкивая клювами, восстанавливают конфету, прилипшую к красной обертке.
Лишь мысли его не нарушались, а тело было приковано к обратному потоку времени.
Он поднялся и пятясь вышел из парка.
На улице мимо него задом прошел мальчик, всвистывая в себя обрывки шлягера.
Он поднялся в свою квартиру, причем похмелье его усилилось, вылил из себя кофе, выглотнул две таблетки аспирина и в отвратительном состоянии лег в постель.
"Ладно, будь что будет," решил он.
Слабо запомнившийся ночной кошмар пробежал в обратном направлении через его сонное сознание, принося всему этому незаслуженно счастливый конец.
Когда он проснулся, было темно.
Он был очень пьян.
Пятясь, он прошел к бару и начал выглатывать коктейль в тот самый стакан, из которого пил ночью раньте, и выливать выпитое из стакана обратно в бутылки. Разделить джин и вермут вообще не составило труда: они просто прыгали в воздух, когда он держал над баром открытые бутылки.
И пока это продолжалось, опьянение его становилось все слабее и слабее.
Наконец он остановился перец первым мартини, и в этот момент на часах было 10:07 вечера. Находясь внутри одной галлюцинации, он спрашивал себя о другой. Пойдет ли сейчас время петля к петле, устремляясь вперед, а затем опять назад — по пути его предыдущего припадка?
Нет.
Все шло так, как будто того варианта просто не было.
Он продолжал возвращаться вдоль своего вечера.
Он поднял телефонную трубку, сказал «до свидания», затем заявил Мюррею, что завтра снова не придет на работу, послушал немного, опустил трубку на рычаг и некоторое время смотрел на телефон, пока тот звонил.
Солнце взошло на западе и люди ехали назад на работу.
Он прочитал прогноз погоды и страницу новостей, сложил вечернюю газету и вынес ее в прихожую.
Припадок был длиннее всех предыдущих, но это его не слишком тревожило. Он обосновался в своей галлюцинации и следил, как день переходит в утро.
На рассвете вернулось похмелье, и особенно плохо ему стало, когда он опять лег в постель.
Проснулся он предыдущим вечером. И снова был сильно пьян. Он наполнил выпитым накануне две бутылки, закрыл их пробками и запечатал. Он знал, что вскоре возьмет их с собой в магазин и получит обратно деньги.
Находясь в этом странном времени с извергающим перевернутые проклятья и выплевывающим вино ртом и с глазами, читающими справа налево и снизу вверх, он знал, что новые автомобили возвращаются в Детройт и разбираются на конвейерах, что мертвые пробуждаются в смертные муки и что священники всего мира говорят, отбирая у своих прихожан слово Божие.
Ему хотелось смеяться, но он не мог заставить свои губы сделать это.
Он восстановил две с половиной пачки сигарет.
Затем пришло новое похмелье, он лег в постель, и солнце село на востоке.
Крылатая колесница времени летела перед ним, когда он открыл дверь и сказал «до свидания» своим утешителям, а они сидели и уговаривали его не убиваться так.
И он плакал без слез, когда понял, что должно произойти.
Несмотря на безумие, ему было больно…
…Больно, пока дни катились назад…
…Назад, неумолимо…
…Неумолимо, пока он не понял, что это уже близко.
И мысленно заскрежетал зубами.
Огромны были его горе и ненависть и любовь.
Он был одет в черный костюм и выливал из себя стакан за стаканом, пока люди где-то разрывали лопатами глину, которой была засыпана могила.
Он подъехал на своей машине к похоронному бюро, припарковал ее и забрался в черный сверкающий лимузин.
И все вместе они вернулись на кладбище.
Он стоял среди друзей и слушал проповедника.
«.праху ко прах; золе к Зола», — сказал этот человек, но какие слова тут ни произноси, все равно получается одно и то же.
Гроб положили на катафалк и возвратили в похоронное бюро.
Он отсидел всю службу и пошел домой, восстановил бритвой щетину, загрязнил щеткой зубы и лег в постель.
Проснувшись, он опять оделся в черное и вернулся в бюро.
Все цветы снова были на месте.
Друзья со скорбными лицами убрали свои подписи из книги соболезнований и пожали ему руку. Затем они прошли внутрь, чтобы немного посидеть и посмотреть на закрытый гроб. Потом они еще не пришли, и он остался наедине с директором похоронного заведения.
Затем он остался с самим собой.
Слезы текли вверх по его щекам.
Его костюм и рубашка стали свежими и выглаженными.
Он вернулся домой, разделся, взлохматил расческой волосы. День вокруг него сжался в утро, и он вернулся в постель, чтобы проспать наоборот еще одну ночь.
Проснувшись предыдущим вечером, он понял, куда направляется.
Дважды он напрягал все свои силы, чтобы разорвать ход событий, но безуспешно.
Он хотел умереть. Если бы он убил себя в тот день, сейчас ему не пришлось бы идти туда.
…Он думал о том прошлом, до которого осталось меньше двадцати четырех часов.
Прошлое подкралось к нему тем днем, когда он повел перевернутый разговор о покупке гроба, могилы и похоронных принадлежностей.
Затем он направился домой в самом сильном похмелье из всех и спал, пока не проснулся, чтобы выливать из себя стакан за стаканом и затем вернуться в морг и пойти назад во времени, чтобы повесить телефонную трубку перед тем вызовом, тем вызовом, что нарушил…
…Безмолвие его гнева своим звоном.
Она была мертва.
Сейчас она лежала среди обломков своей машины где-то на девяностом шоссе.
Меряя комнату шагами, куря растущую сигарету, он знал, что она лежит там, окровавленная…
…Затем умирающая, после той аварии на скорости 90 миль в час.
…Затем живая?
Затем невредимая вместе со своим автомобилем и опять живая? А теперь возвращающаяся домой с чудовищной скоростью, чтобы отхлопнуть дверь перед их последним объяснением? Чтобы кричать на него и выслушивать крики в ответ?
Он рыдал без слов. Он мысленно ломал себе руки.
Это не могло остановиться здесь! Нет, не сейчас!
Все его горе и его любовь и ненависть к себе привели его сюда, так близко к тому мгновению…
Это не должно кончиться сейчас!
Затем он двинулся в гостиную, где ноги его вышагивали, губы извергали проклятья, а сам он — ждал.
Дверь открылась.
Она всматривалась в него, и слезы смешались с размазанной тушью на ее щеках.
«!черту к иди и Ну», — ответил он. «!ухожу Я», — сказала она. Она шагнула в прихожую, закрыв дверь. И торопливо повесила пальто в шкаф.
«.считаешь так ты Если», — сказал он, пожав плечами.
«!себя кроме, ком о ни думаешь не Ты», — крикнула она.
«!ребенок как, себя ведешь Ты», — сказал он.
«!прощения попросить бы хотя мог Ты»
Глаза ее сверкнули, как изумруды, сквозь пронзающий разряд, и она опять была живой и прекрасной. Мысленно он ликовал.
Изменение пришло.
"Ты мог хотя бы попросить прощения!"
"Я прошу прощения. Я виноват," сказал он, сжав ее руку так, что она не смогла бы ее вырвать, даже если бы и хотела. "Виноват. А как сильно, ты никогда не узнаешь."
"Иди ко мне," и она подошла к нему.