Роды

Илья Третьяков работал акушером-гинекологом в двадцать пятой больнице, и за последние сутки принял четверых. Двое нормальных, физиологичных родов, одни стремительные и одно кесарево сечение. Всё прошло хорошо, но сейчас, в тряской духоте маршрутки, Илья чувствовал только пустоту в желудке и лёгкое онемение пальцев, как всегда бывает после выброса адреналина.

Дома было тихо. Лиза, его жена, спала в их комнате, смешно поджав под себя ноги и обняв подушку. Ей оставалась неделя до предполагаемой даты родов. Илья постоял в дверях, глядя на неё, и в груди у него шевельнулось то сложное чувство, которое он сам себе запрещал анализировать.

Профессиональная деформация — штука циничная. За четыре года работы в роддоме Илья привык воспринимать женское тело как рабочий материал. И он, Илья, был при этой работе инженером человеческого рождения.

Но сейчас всё было совсем иначе.

Он лёг с краю, стараясь не потревожить Лизу, но она тут же заворочалась, приоткрыла глаза.

— Ты пришёл, — прошептала она. — Тяжело было?

— Нормально, — ответил он, погладив её по плечу. — Четверо. Один пацан такой крупный родился, четыре триста, представляешь? Мать героиня.

Лиза слабо улыбнулась и вдруг поморщилась, приложив руку к животу.

— Опять тренировочные? — быстро спросил Илья, приподнимаясь на локте.

— Нет… Или да. Не пойму. Тянет, — она вздохнула. — Илюш, мне страшно.

— Лиза, мы же сто раз говорили, — начал он своим обычным, спокойным, «докторским» голосом. — У тебя идеально протекающая беременность, сердцебиение ясное, размеры таза…

— Илья, — перебила она, и голос её дрогнул. — Я не про это. Мне страшно. Ты будешь со мной?

Он замолчал. Потому что именно этот вопрос он и не хотел услышать.

Конечно, он планировал быть с ней. Не как муж, ведь не мог же он самое дорогое не пойми кому доверить. Но закрадваался вопрос: а что если что-то пойдет не так?

Он принимал роды у сотен женщин. Он знал, что в любой момент за гладкой поверхностью нормальных родов может разверзнуться хаос. И он боялся этого хаоса не как врач, который обучен с ним справляться, а как муж, который не сможет себе простить, если с его женой и ребёнком случится беда на его глазах.

Ответить он не успел. Лиза вдруг охнула и резко села в постели. По её ногам потекло, пропитывая простыню.

— Илья! — выдохнула она, округлив глаза. — Кажется, началось.

В этот момент мозг тупо раздвоился. Одна половина, профессиональная, тут же включилась: «Светлые воды, без примеси мекония, объём нормальный. Схватки? Когда начались? Сумка собрана? Так, спокойно. Телефон, скорая или своим ходом? До больницы двадцать минут, если без пробок. В приёмном покое дежурит Светка, надо ей позвонить».

А вторая половина, та, которую он так старательно глушил, просто смотрела на Лизу — на её испуганное, бледное лицо, на дрожащие руки, которыми она вцепилась в его плечо, — и хотела одного: чтобы это поскорее закончилось. Чтобы всё было хорошо. Чтобы она не мучилась.

— Всё, Лизок, — сказал Илья, и голос его прозвучал на удивление спокойно и собранно, — Поехали рожать. Ничего не бойся. Я здесь. Я с тобой.

Он помог ей встать, накинул на неё свою куртку, подхватил сумку, которую они собрали ещё месяц назад. Его пальцы, те пальцы, которые уверенно вязали хирургические узлы и принимали скользкие, тёплые головки новорождённых, сейчас дрожали, когда он застёгивал на Лизе молнию.

В машине, пока он вёл одной рукой, а второй сжимал её ладонь, Лиза дышала часто и поверхностно.

— Илья, ты только не смотри на меня как на пациентку, — вдруг попросила она сквозь зубы во время очередной схватки. — Смотри на меня как на жену.

Илья кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Я муж, — сказал он тихо.

Но в голове его уже стучал метроном профессионализма: «Периодичность схваток три минуты, продолжительность сорок секунд. Раскрытие, скорее всего, три-четыре сантиметра. Хорошая динамика. К утру родим».

Он припарковался у служебного входа, где их уже ждала Света — акушерка с двадцатилетним стажем, которая помнила Илью ещё интерном.

— Давай, Лизок, аккуратно выходим с тобой, аккуратно, дыши, — Илья помог выйти жене из машины.