Родос

Остров Родос был местом истории, полуразрушенных античных храмов, напитанных молитвами греков десятки веков назад и лазурного стыка двух слившихся в поцелуи морей, характеры которых словно грани всей этой страны — спокойная медлительность и яркость эмоций.

Николай выбрал именно этот остров исключительно потому, что знает непреодолимую любовь Фёдора к истории, а что самое главное к её прямым объектам — где ещё можно будет походить по острову, названном в честь возлюбленной Гелиоса, и коснуться руин древнего Камироса?

Родос дышал всем тем историческим застывшим пафосом, который вообще возможно было сохранить при всей модернизации общества, но больше всего Гоголю здесь понравились, конечно же, не Линдос и Монолитос, а местная еда.

В этот вечер они с Фёдором слишком увлеклись. Несколько стопок узо — простой анисовой водки со льдом — в прикуску с манури и парочкой долек апельсина, а потом неожиданно втюханная им каким-то старым владельцем таверны, который говорил исключительно на глубоком греческом с каким-то странным, едва понятным диалектом, целая бутылка рецины за какие-то семь евро, которую они осушили уже находясь в своём аскетичном домике на склоне холма.

Добирались они, правда, тоже довольно забавно. Будучи уже неожиданно пьяными они пропустили все вечерние такси в городе, поэтому до их деревни, в которой они снимали отдалённый домик, их подвезла какая-то полная, но невероятно болтливая женщина, вручившая им по приезде целый пакет оливок, которые, по её словам, самолично вырастила её тётя где-то на Кипре. В дороге она не переставая тараторила на смеси английского и греческого, сразу признав в незнакомцах иностранцев, чьё пьяное состояние её не только не смутило, но и, казалось бы, внушило даже некое уважение к их шатающимся румяным персонам. Поэтому за небольшие пятнадцать минут пути она успела рассказать им абсолютно обо всех членах своей семьи, затронув даже пятое поколение, пока Николай доверительно угукал на каждое её слово, многое пропуская мимо ушей просто потому, что в данный момент его мозг не был готов обработать всё то количество информации, вываливаемое на него за раз, будучи довольно далеко от трезвого состояния.

Фёдор был ужасно пьян и неприлично приставуч. Его руки ползли по бёдрам, талии, груди Гоголя, губы постоянно тянулись поцеловать хотя бы в плечо, и если бы Николай знал, что греческая водка так подействует на его холодного и монолитного мужчину, который обыяно пьянеет разве что только от чистого спирта, то задумался бы, стоит ли вообще выпивать её прямо здесь и прямо сейчас или стоит отложить до места, где его ласки будут более уместны и на них, по крайней мере, можно будет ответить. Поэтому, нагружённый односторонним диалогом, Гоголь был вынужден ещё и защищать их с Фёдором честь и достоинство перед незнакомой гречанкой, чтобы Достоевский, не дай бог, не начал раздевать его прямо в машине.

Приехав и шатаясь дойдя до дома, первое, что они сделали, это осушили до дна бутылку рецины. Фёдор выхватил бутылку прямо из Николаевских рук, вываливая пакет любезно подаренных оливок как закуску, потому что вино всё же кажется невероятно крепким, даже учитывая то, что оливки Достоевский недолюбливает. В какой-то момент они перестали подливать его в бокалы, посчитав это всё же занятием более долгим, а они были до ужаса ленивы в этот момент, и по очереди пили прямо из горла, позволяя светлым струйкам течь по подбородку и абсолютно не щадя пачкая их сатиновые рубашки, купленные на Неа-Агоре за копейки. Стоило последней капле упасть на язык, как бутылка покатилась по полу, куда отправилась и давно к чёрту ненужная одежда.

Они целовались пьяно, дико, жадно, задыхаясь от перегара и жара, потому что оба были горячие до невозможности. Фёдор держал голову Гоголя и целовал каждый кусочек его лица, смешивая вздохи с раскрепощёнными пьяными стонами, потому что Николай уже бесцеремонно вошёл в него, сам возбуждённый до ужаса. И благо, что ежедневный секс по несколько раз в день спас их в данной неожиданной ситуации, потому что долгую растяжку они бы оба сейчас уж точно не вынесли.

Деревянная старенькая кровать с резным дубовым изголовьем, за которое Достоевскому так хорошо было хвататься, жалобно скрипела под их движениями, словно вот-вот и перегородки с грохотом отвалятся, и они, страстно переплетённые телами, грохнутся прямо на пол. Впрочем, Гоголь уверен, что они бы продолжили сейчас даже так, на пыльном полу, среди щепок и развалин, совершенно не замечая и грохота, и опилок, и даже если бы к ним приехала хоть городская полиция. Весь выпитый алкоголь и вспыхнувшая диким пламенем страсть настолько затуманили сознание, что в данную секунду ничего кроме их горячих переплетённых тел и подкатывающего к паху оргазма больше ничего и не существовало.

Фёдор невероятно изгибается и стонет, распалённый алкоголем и ставший мягким, как пластилин, запрокидывает голову, закатывает глаза, изламывает брови, моргает часто-часто, теряя в затуманенном взгляде последние частички осознанности, пока на ресницах остаются влажные капли горячих слёз наслаждения и приближающейся разрядки; он дрожит всем телом, как в лихорадке, слепо хватается за плечи Николая, надрывно шепчет его имя, не сдерживаясь ни капли, обломав все грани своих выстроенных годами стен, которые теперь выпустили всю его страсть диким, пламенным цунами.

Это кажется чем-то настолько горячим и возбуждающим, этот мутный от страсти взгляд, смотрящий на Николая с невыразимой жадностью, прожигающий каждую частичку его тела, пробирающийся в самые внутренности одним только распалённым пламенем, что Гоголь готов кончить лишь от него одного.

Они заканчивают, вжимаясь друг в друга, пытаясь выжать максимум из этого оргазма, до последней капли, с гортанными блаженными стонами. Фёдор зажмуривается, сжимается вокруг Гоголя и обмякает в его руках, вымотанный и тяжело дышащий, прикрывая глаза. Николай с тяжёлым вздохом опускается на него, прижимая всем своим весом, из-за чего слышится ленивое недовольное мычание, и утыкается носом в его горячую шею, пахнущую потом, вином и отдалённо запахом тела Фёдора, от которого дурманит рассудок и совсем кружится голова. Гоголь зажмуривается на пару секунд, позволяя острой, пьяной нежности обволакивать его сердце, прижимая Фёдора к себе сильнее, ближе, который уже давно дремлет, влекомый сладкой истомой алкоголя и бурного оргазма. Николай расслабляется и позволяет себе забыться во сне.

***

Нежное утреннее солнце золотило сбившуюся постель и местами алую от ночной любви кожу. Оно путается в кружевных занавесках и разбросанным по подушке беспорядочным волосам, отдавая на них мягкой рыжиной. Фёдор сонно переворачивается на другой бок, спасаясь от ярких лучей, и понимает, что на второй половине ещё тёплой постели никого нет. Он лениво разлепляет глаза, промаргиваясь. Голова слегка гудела, но эта была лёгкая, почти приятная тянущая боль, от которой хотелось прикрыть глаза, пригреться на ласковом солнышке и впасть обратно в сладкую дремоту. Но отсутствие Николая в постели Фёдору совершенно по-собственнически не нравилось. Он медленно скидывает с себя простынь, слегка потягивается и поднимается. Переждав привычное потемнение в глазах он, полностью голый, лениво шлёпает в ванную, покрытую всю вдоль и поперёк голубой каменной плиткой, где единственный тусклый источник света это маленькая форточка наружу у самого потолка.

Прошлая ночь застывшими кадрами отпечаталась в воспалённом сознании: вот они пьют в таверне греческую водку, прикусывая сыром, вот уже едут, пьяные, домой с незнакомой женщиной, вот падают голые на постель. Фёдор отчётливо помнит только то, как ему было той ночью хорошо. От попыток вспомнить подробности голова начинает болеть сильнее, поэтому Достоевский решает не мучить себя, открывая кран с холодной водой, рассматривая в зеркале своё заспанное лицо и местами покрытую алыми засосами кожу.

Вода приятно бодрит сонное сознание, скатываясь с лица на шею и грудь. Достоевский вытирает лицо и накидывает на себя полупрозрачный батистовый халат, абсолютно бесстыдно просвечивающий всё его тело, и босиком выходит на поиски Николая.

Николай нашёлся на примыкающей к спальне террасе, окружённой лавровыми, апельсиновыми и лимонными деревьями, пряча их от чужих глаз — он сидел у деревянного столика в кресле, ниже пояса завёртнутый в белую простыню, которая, впрочем, едва ли что-то прикрывала, свешиваясь на траву, и грелся в утреннем солнце. На столе стояли оливы, маслины, персики, виноград и инжир, парочка сыров и розовое, разбавленное водой вино в хрустальном кувшине. Солнечные лучи золотили его светлые, пушистые от сна волосы и загоревшую кожу, от чего он игриво щурился.

— Доброе утро, — хрипловато говорит Достоевский, подходя сзади и невесомо проходясь пальцами по чужому плечу.

Николай оборачивается на голос, смотря на Фёдора снизу вверх, скользув взглядом по его телу, на котором алым маревом пылали засосы, видные через полупрозрачную ткань халата, и расплывается в тёплой улыбке. Он выглядит на удивление свежо и бодро.

— Доброе утро, милый, — он кладёт свою руку поверх руки Фёдора, слегка сжимая пальцы. — Как себя чувствуешь?

— Лучше, чем ожидалось, — Фёдор переводит взгляд на стол. — Откуда ты взял инжир?

— Та женщина, которая везла нас ночью, оказывается всучила мне и пакет инжира. Садись завтракать.

Фёдор возвращает взгляд на Николая. Его волосы были кудрявыми и распущенными, лозами обвивающие его спину и слегка красные плечи. На крепкой загорелой груди блестели влажные капельки воды. Он был расслаблен и спокоен, но вместе с тем чувствовалось, как много сил и энергии было в нём сегодня этим солнечным и ранним утром. Коля выглядел отдохнувшим, он так по-родному уютно и комфортно сидел в этом стареньком кресле, что захотелось прильнуть к нему всем телом и свернуться на его коленях кошачьим мягким клубочком. Грудь разрывали неожиданно накатившие нежные чувства так, что кончики пальцев стали подрагивать.

Фёдор садится, но вместо кресла он решил выбрать Гоголевские загорелые бёдра, почти не прикрытые простынёй и бесстыдно показывающие всё его мужское достоинство. Николай усмехается, обвивая одной рукой талию Достоевского, и дарит ему короткий поцелуй в голую ключицу.

— Ты такой бледный, — замечает Коля как бы кстати, сравнивая свою золотистую кожу с Фёдоровской молочной, с нежностью поглаживая его бёдра. — Никто и не поверит, что ты был в Греции.

— Мы оба знаем, что были здесь, и нам было хорошо. Разве этого не достаточно?

Николай вновь мягко усмехается и вместо ответа целует Фёдора в ключицы и шею, куда только может дотянуться.

Достоевский млеет, прикрывая глаза и обвивая колину шею. Солнце грело их кожу и волосы, золотило ресницы, заставляя слегка щуриться, и было так хорошо, так нежно, что Достоевский, наверное, был бы не против вновь подремать в обнимающих его руках и под любовно целующими его губами.

— Сходим сегодня на пляж? Дикий, чтобы были только мы вдвоём. Будем голыми купаться в море, как раньше греки, м? — Шепчет Коля ему в шею, и от этого становится слегка щекотно.

— Сходим. Ещё сегодня я хотел бы съездить на гору Филеримос.

— Съездим! Я сфоткаю тебя на фоне этого огроменного креста. У Сигмы челюсть отвалится.

Фёдор хмыкает, тепло улыбается и тянется к нарезанным фруктам. Он кладёт себе в рот дольку персика, мягко растекающегося сладостью на языке. Сладкий и вязкий сок течёт между пальцев и спускается тонкой струйкой к запястью, и Фёдор слизывает его с кожи и берёт ещё одну дольку, уже тыкая ей в рот Коле липкими пальцами.

Николай открывает рот, принимая фруктовый дар, и довольно улыбается, глядя как Фёдор пытается не упустить бегущий по рукам сладкий сок. На солнце его голубые глаза почти светились, прозрачные и неестественно блестящие, будто бы выходящие за пределы глазниц.

Фёдор наливает из кувшина в гранённые стаканы разбавленное водой розовое вино, и вручает один Гоголю. Голова, всё таки, слегка болела, отдавая тянущей болью куда-то в шею, поэтому лёгкое прохладное вино было очень кстати. Достоевский делает несколько больших глотков, осушая стакан и чувствуя, как прохладная лёгкая сладость разливается по горлу и моментально оседает тягучей расслабленностью в груди. Он лениво вновь тянется к тарелке с фруктами и отщипывает несколько виноградинок, кидая их поочерёдно в свой и Колин рот, пока Гоголь забавно выплёвывает косточки во все стороны.

Было хорошо. Лёгкий ветер приносил с собой запахи инжира, моря и домашней выпечки из домика их соседей где-то неподалёку. Апельсиновые и лавровые деревья убаюкивающе шелестели, и Фёдор слегка приспустился на Колиных ногах, утыкаясь щекой в его ключицу и устраиваясь удобнее. Дремота накатывает на него мягким уютом, которому противиться совершенно не хочется. Он поджимает под себя ноги, складывает руки и прикрывает глаза.

— Тебя сморил Морфей? — Спрашивает Николай с улыбкой, и от его голоса Фёдор чувствует щекой гулкую вибрацию.

— Скорее Гипнос, — отвечает он тихо и лениво, ощущая как чужие руки обвивают его тело, обнимая и прижимая к себе.

Гоголь не отвечает, а тихо и любовно хмыкает, поглаживая плечи и спину Фёдора с нежностью, позволяя ему провалиться в сладкий и приятный свежий сон.

Сходить на пляж они ещё успеют. У них впереди ещё целая вечность, пахнущая морем, оливками и их нежной любовью.