Ритуал

Николас не помнит, когда последний раз надевал костюм, целиком и полностью состоящий из чёрного, отдавая предпочтение более ярким цветам. Тот же тёмно-синий, как дознавательский мундир, или белый, с которым хорошо сочетается его цвет волос. Чёрный был в моде всегда, был прямой ассоциацией с правящей семьёй и их магией теней, но когда все вокруг затянуты в чёрное, а над головой серое небо, хочется добавить красок в жизнь.

Сейчас же он не может перестать крутиться на месте. Недостаточно и одновременно чересчур. Волосы поправить, а рукава опустить. Николас двигает металл в брови, внося финальные штрихи. Нервозность сковывает внутренности в железные тиски. Чёрный везде. Всепоглощающий цвет, сжирающий отдельные оттенки и сильнее выделяющий ледяные радужки на бледной коже в обрамлении светлых ресниц.

Это смотрится стильно. Это смотрится достаточно хорошо.

— Вы как дама на выданье, лорд Харгроув, — качает головой миссис Флеминг, когда он снова зависает чернильным пятном у зеркала в прихожей.

— Редко надеваю что-то такое, — смеётся Николас, внутренне умирая от её слов. — Должен убедиться, что мне идёт.

— Подлецу всё к лицу, слышали такое выражение? — миссис Флеминг подаёт ему тёплое пальто, тоже чёрное.

— Не слышал. Но теперь запомню, — Николас забирает пальто, перебирает пальцами на прощание и выскакивает за порог. Его уже ждёт дворцовый экипаж. — Буду завтра вечером, можете не ждать.

Миссис Флеминг качает головой, закрывая за ним дверь.

Не так уж много неправды в её словах. Только он не дама, да и не на выданье. Это, вроде как, по обоюдному желанию произойдёт.

Николас настолько нервничает, что не может спокойно усидеть на тёплом сиденье. За окном проносятся улицы, Николас слышит замирающую жизнь Кин-Кардина в одном месте и только начинающуюся в другом. Нервная тошнота вызванная возбуждением подкатывает к горлу с каждой новой неровностью на дороге. Что-то обязательно ведь должно пойти не так, да? Не может же быть всё так просто.

Но экипаж спокойно останавливается за улицу до главного храма и Николас вываливается на холодную улицу без лишних слов. Даёт осеннему порыву растрепать только уложенные волосы и унести тревогу куда-то дальше, в небо. И замирает ещё на несколько секунд перед распахнутыми воротами.

В кармане пальто лежат красные перчатки. Ему нужно как-то незаметно их надеть, не привлекая к себе лишнего внимания.

Сейчас в храме идёт вечерняя служба, а он идёт мимо главного зала к боковой двери, сливаясь с тенью подступающей ночи. Запах подгнивающей листвы оседает у него в носу и на подкорке сознания.

Этот вечер будет пахнуть осенним ветром, ритуальными травами и кровью.

Его встречает Дэвиан и молча проводит к нужной комнате. Дэвиан же и забирает его пальто, наблюдает, как Николас натягивает перчатки выверенным отточенным движением, и хлопает его по плечу. Наверняка хочет что-то сказать, что-то напутственное и ободряющее, но воздерживается. Николасу кажется, что он и сам будто язык проглотил.

Сейчас не до разговоров. У них мало времени. Пропажу Айдена не должны заметить, а самые умные не должны сложить поездку Николаса домой и его появление в боковой комнате храма.

Возможно, при других обстоятельствах, это была бы пышная церемония, о которой обязательно написали бы все журналы и газеты, а сама дата осталась бы в учебниках истории. У Айдена был бы красный костюм, а ему самому не пришлось бы прятать костяное кольцо среди других украшений. Возможно, в другой жизни, где это не осуждалось бы.

Айдену очень пошёл бы красный цвет.

Жрец стоит посреди небольшой комнаты, в которой нет окон. Николас знает, что в стенах есть несколько углублений, за которыми стоят свидетели. Это, наверное, самая уединенная комната во всём храме. За маской не видно его лица, а в руках у него красная лента, которой они должен повязать их руки.

Айден стоит к входу спиной.

Николас чувствует, что его сердце колотится где-то в ушах. Дэвиан осторожно подталкивает его в спину, напоминая о времени.

Церемония проходит быстро, но каждая секунда ощущается как целый год. Благословение, лента, снять перчатки, надрез, смешать две крови, вырезать сердце у бедной курицы, на которое эта кровь намазывается чистой тканью, тоже чёрной. Это занимает не больше получаса, если не пятнадцати минут, но когда жрец отпускает их, Николасу кажется, что прошла вечность.

Целоваться никто не требует, но Николас знает, что на обычных свадьбах это происходит, стоит молодожёнам выйти из храма. Тут же на выходе их встречает Дэвиан. Он забирает их две пары перчаток и прячет в одном из своих многочисленных карманов. Скорее всего, он их сожжёт, чтобы не осталось никаких следов.

Айден отходит в глубь внутреннего двора храма, вспышкой магии поджигая сигарету. Николас видит, как мелко подрагивают его пальцы, пока табачный дым проникает в его лёгкие. Перенервничал, бедняга. Но Николас и сам не против затянуться. Сейчас ему кажется, что он способен пробежать без остановки несколько километров и найти решение вообще всех проблем и нераскрытых дел в истории. Нервозность как рукой сняло, стоило вдохнуть вечерний воздух, а Дэвиану скрыться среди теней.

Как будто они провернули какую-то шалость и остались не пойманными, как нашкодившие студенты. В общем-то, недалеко от правды. Лёгкость растекается по телу стремительной волной, снося собой весь горький привкус страха и тревоги, с которыми Николас не мог расстаться весь вечер.

— Кулона с волосами не будет? — он первым нарушает молчание, подойдя ближе.

— Во дворце отдам, — тихо отвечает Айден и предлагает сигарету Николасу.

Он берёт её не задумываясь.

— Поцелуи тоже там? — дым обжигает лёгкие, но впервые за вечер Николас может себе позволить расслабиться.

Айден ничего не говорит, но Николас читает ответ в блеске его глаз.

Ветер подхватывает пепел от сигареты и уносит его куда-то вверх, к отпущенным тревогам и сомнениям. Поздняк метаться. Безликий всё равно уже только что всё узнал. Увидел своим невидящим взглядом и принял жертву холодными пальцами. Почему-то Николасу кажется, что у Безликого руки и вправду холодные.

Отправив окурок в ближайшую урну, Айден дожидается, пока докурит Николас, и они выбираются из увядающего сада, оставляя жрецов заниматься своими делами, а прихожан отдавать свои самые искренние слова в одиночестве. Всё ощущается так странно. Совершенно точно также внешне и совсем по-другому внутри.

Хочется выкурить ещё одну сигарету и как следует напиться. Но завтра с утра у них обоих работа. Жизнь не остановилась, не дала передышку, ей всё равно на какие-то жалкие человеческие переживания и радости. Попразднуют, но потом. Отдохнут, но потом.

Всегда потом.

Николас пытается вспомнить, когда последний раз брался за перо, разливая мысли по листам, скручивая в рифмы. Сегодняшний вечер кажется ему достаточно подходящим для того, чтобы запечатлеть его на бумаге. А потом сжечь. Чтобы никто не узнал. Чтобы это осталось только на его пальцах и в цепком разуме Айдена, которому он бы прочёл это.

Во дворце они идут приватными коридорами, минуя слуг и случайных задержавшихся гостей. Идут молча, потому что слова сейчас кажутся лишними. Ненужными.

Зачарованные двери это оправданный риск и принципиальность Айдена в собственной приватности. Николас думает, что однажды это может выйти им всем боком, но сегодня он благодарен Айдену за то, что он всё делает по-своему. Потому что глухой удар собственного тела об только закрывшуюся дверь точно вызвал бы вопросы у любого, кто мог бы в теории проходить мимо в такой час.

А, вообще-то, Николас не хочет думать о теоретических свидетелях. Не тогда, когда тёплые сухие губы наконец-то находят его. Не тогда, когда одежда давит на кожу так, будто пытается его выдавить из себя, натянутая под пальцами.

До кровати доходят путаясь в собственных конечностях. Сигарета нихера не помогла. Вся тревога, весь страх быть пойманными вырывается дёрганными движениями, неосторожными укусами и смазанными касаниями. Как будто сейчас за ними придут. Не важно кто, не важно зачем. Просто придут и разлучат, оттащат за руки, накинув на головы мешки. Как будто это последний раз, когда они оба ведут себя безрассудно и оторваться нужно по полной.

Прижав его спиной к подушкам и опустив ладони на обтянутые тканью бёдра, Айден замирает. Дышит чуть загнанно и выглядит совсем потерянным, но Николас знает это выражение лица. Айден пытается взять себя в руки. Николас пробует приподняться на локтях, но Айден удерживает его за плечо на месте. Намёк понят.

Айден тянется куда-то за пределы видимости Николаса, а затем наклоняется, чтобы снова его поцеловать. Медленнее и размереннее, заставляя забыть, что когда-то что-то существовало кроме этих губ. Что-то кроме Айдена. Его ладонь находит ладонь Николаса, стискивая пальцы в коротком жесте. Что-то прохладное и круглое упирается прямо в кожу.

Кольцо. Уже не костяное. Николас сжимает ладонь, забирая кольцо. Отрывается от Айдена лишь затем, чтобы найти его руку на своём теле и осторожно надеть металл на палец. Движение короткое и быстрое, аккуратное, чтобы не вывихнуть Айдену костяшку, но выверенное. Не то чтобы Николас тренировался, но. Всегда есть но.

Все союзы скрепляются перед Безликим. Все порядочные союзы, конечно же, разрешённые и одобренные их сложным и многогранным обществом.

Николас не знает, смотрит ли сейчас Безликий своим невидящим взором.

В конце концов, они — его ритуал, их кровь — подношение ему.

Но знает, кто точно смотрит на него. Не высеченный из камня, не метафоричный, не через образы и видения. Трогает вполне человеческими руками, убирает светлые волосы с лица слегка подрагивающими пальцами, смотрит горящим осознанным взглядом. Тёмным и сжигающим изнутри.

Таким живым и настоящим.

Совсем не страшным и совсем не жестоким.

Николас подносит чужую ладонь, осторожно касаясь губами едва нежной кожи.

Его поцелуи — его молитва. Не Безликому, не его единственному Богу, принятому в их империи. Невесомые и едва ощутимые, но Айден всё равно дрожит. А Николас всё равно целует его ладонь, опустив веки.

В полоске лунного света блестит одно единственное кольцо.

После сегодняшней ночи оно будет снято. Убрано в самую невзрачную шкатулку в самую глубь стола. Может, даже выкинуто на дно Кархарийского залива. Обретённое на одну ночь и утерянное навсегда.

Предательство и обещание.

Это не первый их секс, но Николас всё равно чувствует, как от волнения сердце пытается выбраться из грудной клетки. Как оно срывается, сбивается с ритма и исчезает в гуле крови. Как ему становится совершенно нечем дышать, когда Айден снова целует его. Снова и снова, пока кислорода не остаётся даже на короткий хрип.

Такая ночь будет всего раз в его жизни. В их жизнях.

Слов так много. Чувств так много. Ощущений так много.

Этой ночи, всех ночей так мало.

Этих губ всегда недостаточно.

Этих прикосновений, от которых кожа горит настоящим огнём так ничтожно мало, что они вызывают настоящую зависимость. Николас был обречён на бесконечную тягу в тот же миг, когда ощутил их впервые. Такую сильную, что руки дрожат, а внутренности скручивает узлом. От этой силы кипит кровь и горят кости.

Новые поцелуи получаются смазанными, а дыхание рваным. Айден не осторожничает, не снимает с него одежду так, словно он завёрнтый в ткань подарок. Цепляется пальцами за пуговицы, соскальзывает, оставляет их на месте. Николас справляется не лучше. Чёрный всегда Айдену к лицу, но сейчас он крайне неуместен. Лишний. Вызывающий. Скрывающий настоящее сокровище за многослойностью.

Айден тихо задыхается ему на ухо, стоит пальцам провести по освобождённой коже.

Одной ночи никогда не будет достаточно.

Но она у них всего одна.

Николас возьмёт от неё всё. Расплавится в даримом удовольствии, в едва слышимых, если вообще произносимых обещаниях. Утонет в том самом чувстве любви, которое вряд ли познает ещё хоть раз от кого-то ещё.

Задохнётся в слезах и сорвёт голос. Это его личное обещание самому себе, которым он делится с Айденом прикосновениями, переворачивая их и меняя местами.

Ведь эта ночь единственная.

А лежащий под ним Айден настоящее произведение искусства, ради которого и в Бездну упасть не грех. Растрёпанный, разбитый одними поцелуями, дрожащий от распирающего его напряжения. Николас осторожно поднимает его руку, укладывая её себе на голову. Даёт сжать свои волосы, направить и удержать.

Зачем нужны слова, когда есть более понятный способ показать, что такое любовь.

Если отрываться, то отрываться по полной, подгоняясь утекающим временем. Чувствовать вкус Айдена на языке, его вес, и не думать, что завтра в Управлении его голос будет хрипеть, а другие дознаватели увидят его с кружкой бесконечного чая. Ощущать болезненную хватку в волосах. Подталкивать к краю обрыва, начинающегося языком Николаса и заканчивающегося смятыми промокшими простынями.

Как всегда, отдавать и принимать. Разделять то, что никогда не получится объяснить и показать другим. Просто физически невозможно.

Теперь уже точно навсегда.

Айден подтягивает Николаса наверх обманчиво осторожным движением и показывает сам, что такое любовь. Одаривает его по-настоящему королевским вниманием. Всего один раз в жизни. Всего каких-то несколько жалких часов, в которые они путаются и теряются друг в друге, так, как никогда больше не смогут.

Первая брачная ночь всегда будет единственной.

И тихое, едва слышимое, супруг, муж, любовь моя, навсегда потеряется с восходом солнца. Неумолимым и застенчивым одновременно. Как наваждение и сон, которые всегда рассеиваются при дневном свете.

Никому из них не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась.