Рисование на теле

Следы на коже расцветают кровавым оттенком, по краям растекаясь лиловым. Они повторяют один и тот же узор из губ, остаются продавленными отпечатками зубов, заползают один на другой. На молочно бледной коже любые следы кажутся слишком яркими, броскими, вызывающими.

Манящими коснуться снова.

Под ногтями собирается слой кожи, оставляя за собой бороздки и вдавленные отпечатки пальцев. Полукруглые бордовые лунки и саднящие царапины, натягивающие кожу и заставляющие держать спину ровно.

Николас не художник, он поэт. Его мысли — его жизнь, его язык — самое опасное оружие. Его пальцы измазаны чернилами, а не краской, ум заляпан рифмами и символами, а не пятнами и образами. Он создаёт искусство пером и словами, умом и языком, правильно складывающим слова. Этим же языком он скользит по израненной коже, прихватывая её в нужных местах зубами.

Красивые рифмы, сложные признания, едва уловимые намёки.

Горячее тело, мокрые следы, дрожащие руки.

Расцветающие всеми оттенками фиолетового и красного, рассыпанные с любовью, самой нежной и острой. Эти следи почти как стихи, почти как картины — собираются из множества маленьких кусочков в цельное полотно, которое зовётся кожей. Они маленькие, осторожные, но не очень аккуратные. Несдержанные. К ним хочется прильнуть снова, надавить пальцем, уткнуться носом и глубоко вдохнуть.

Николас заворожён. Полностью поглощён красными пятнами, оставленными собственным телом. Он ведёт ногтём от одного кровоподтёка к другому, удерживает чужую дрожь своей ладонью, и давит. И смотрит. И давит снова. Снова целует. Прикусывает кожу. Ранит сильнее и зализывает то же самое место, в слабой попытке разогнать кровь.

Это приводит его в неописуемый восторг. Искренний, почти что детский, если бы не чужие щёки, покрытые красными пятнами, будто в лихорадке.

Айден дрожит. Цепляется пальцами в изголовье кровати, сжимает пальцы до побелевших костяшек, с силой кусает свою многострадальную губу. Выгибается. Наверняка хочет пнуть Николаса ногой, чтобы отстал, но ещё держится и бесконечно дрожит. Его глаза прикрыты, кадык дёргается, когда он сглатывает накопившуюся слюну, и Николас не сдерживает порыва поцеловать его снова. И в губы, в впирающую косточку, в плечо. Везде, куда дотянется.

Везде, куда позволят.

Вся грудь Айдена украшена узорами. Его, Николаса, личными рисунками. Как росчерки пера на пробу. Маленькие созвездия, рассыпанные губами и зубами, собранные в единую картину и разбитую самим же Николасом. Где-то больше, где-то меньше. Где-то заходит на плечи, где-то опускается на рёбра. На очень чувствительные бёдра. Николас уже дважды вытирал последствия своих укусов.

Айден держится. Шумно и прерывисто дышит, дрожит весм телом, запрокинув голову, уже весь покрыт испариной и наверняка потом захочет принять ванну. Николас лежит рядом. Молча. Творческий процесс затягивает не хуже запала и вдохновения. Николас почти что тает в ощущении вседозволенности, в ощущении прекрасного перед глазами, прямо под собственными пальцами.

Эти следы — его собственные штрихи в финальном варианте произведения искусства в лице Айдена. Завершающие мазки краски на готовом полотне, холсте, которым выступает кожа Айдена.

Как же сюда хорошо подошли бы розы. Кроваво-красные, бордовые, почти что чёрные, с тонкими прожилками синеватого оттенка, как вздувшиеся от напряжения вены. А выступающие кости, как срезанные шипы на стеблях, плотные под тонкой кожицей.

Но роз нет. Есть только губы, влажные и блестящие от слюны, красные и налитые кровью, как алые пятна по всему телу. Укусы любви на дрожащем холсте, сотканном из самых нежных поцелуев и обещаний.

Зубы смыкаются на нижнем ребре. Айден задыхается. На щеке Николаса мокро и скользко.

Прекрасный узор из белого и красного.