Рис

Автор: Miranda Johansson. Вычитка: Sanyendis

Оригинал можно прочитать здесь.

Уборка квартиры брата легла на мои плечи.

Родители сказали, что у них и без того дел по горло. Наверно, они даже не соврали, но это точно была не единственная причина. Думаю, они просто считают себя выше этого. Отправляться в трущобы, где жил мой брат, подниматься по вонючей лестнице его серого многоквартирного дома, входить в убогую квартиру своего беспутного сына…

Ненавижу, кстати, думать о нём в прошедшем времени. «Там, где жил мой брат». В конце концов, мы не знаем наверняка, что он умер. Уже случалось такое, что он надолго уезжал, никого не предупреждая.

Но его и правда нет уже очень давно. Достаточно давно, чтобы родители и его арендодатель единодушно пришли к выводу: надо сдать его квартиру кому-то другому. Но сначала, конечно, её необходимо привести в порядок. И, конечно, кому ещё, кроме меня, было поручить эту миссию?

Он жил – живёт – в неблагополучном районе. Из нас двоих он всегда был менее талантливым, менее успешным. Именно поэтому ему пришлось обитать здесь – среди наркоманов и отверженных . Не знаю, принимал ли он сам наркотики. Думаю, нет, но это скорее моё предположение, чем твёрдая уверенность. Впрочем, если он ничего не употреблял, то, определённо, считался бы среди соседей белой вороной.

Я вхожу в квартиру брата.

Сразу ощущается гнетущая атмосфера этого места. Окна плотно завешены – не шторами, как мне сперва показалось, а толстыми покрывалами, прибитыми к стенам. Просачивающийся сквозь них солнечный свет приобретает тусклый оттенок, наводящий на мысли о старинных фотографиях. Спёртый воздух только усиливает впечатление.

У стены валяются вещи – слишком много всякой всячины для такой тесной комнаты. На первый взгляд – сплошь всякий хлам. Конечно, мой брат никогда не был образцом нормальности, но его психическое состояние, похоже, существенно ухудшилось за несколько месяцев до исчезновения. Тогда я не хотела этого осознавать, но теперь, когда его уже нет, можно в этом признаться.

Взять, например, один из последних разговоров, который у нас состоялся перед его исчезновением. Он позвонил мне, чтобы рассказать, что его посетило озарение. «Я кое-что понял, – сказал он по телефону, и я сразу распознала в его голосе опасное воодушевление. – Когда ты принимаешь душ, ты наносишь на кожу все эти штуки, верно? Шампунь, мыло и всё такое. Химические вещества».

Я молчала, давая ему выговориться. «А тебе попадал когда-нибудь шампунь в глаза? Мне вот только что попал, и я всё понял. Чертовски жжётся, и всё из-за этих химикатов. Опасно. И я понял, что не хочу, чтобы вся эта неестественная дрянь была на моей коже или на голове – так близко к мозгу».

Я могла бы его прервать, успокоить, остановить этот его безумный монолог, но внезапно мне всё стало безразлично. Я вдруг поняла, что очень устала от бесконечных причуд брата, и промолчала. А он и рад был говорить дальше. «Знаешь, какой становится кожа на руках, если долго стоять под душем? Будто ты постарел на много лет. Будто вода вымывает из тебя жизнь. В этом есть какой-то смысл, понимаешь? Кто знает, что правительство добавляет в воду? А? Мне это не нужно. Я не хочу каждое утро стоять под душем и выкачивать из себя энергию, чтобы сдохнуть раньше времени. К чёрту это всё».

Перед тем, как повесить трубку, он многозначительно добавил: «Я найду какой-нибудь другой способ поддерживать чистоту». Так странно вспоминать это сейчас. Что, если бы я не стала молчать? Изменило бы это хоть что-то? Смягчило траекторию его падения? У меня нет ответа.

Я срываю одеяла и впускаю в комнату дневной свет. Так квартира выглядит чуть лучше, хотя осталось ещё море неприятной работы: вынести мусор, вымыть пол, протереть пыль… И тараканы – они уже пару раз пробегали по моим голым рукам. Никогда их не любила.

Кухня – самое странное место во всей квартире.

Уборка здесь занимает удивительно мало времени. На самом деле, в отличие от остальных комнат, кухня выглядит, на удивление, неплохо. Как и везде, тут лежит слой пыли, но, если честно, могло быть и хуже. Такое впечатление, что пока брат ещё жил здесь, он прилагал все усилия, чтобы содержать кухню в чистоте и порядке.

Но кое-что на кухне выглядит таким же грязным, как и всё остальное в квартире. Раковина.

В ней скопилась настоящая гора немытой посуды – она почти достаёт до висящего над раковиной шкафчика. В основном там лежат испачканные кастрюли, хотя есть и несколько тарелок, ножи, вилки и ложки.

Сначала я пришла в ужас при виде открывшейся картины, представив, что придётся перемывать весь этот кошмар. Но почти сразу до меня дошло, что посуда выглядит как-то странно. Судя по всему, тут не готовили и не ели ничего, кроме риса.

Открывая дверцу первого шкафа, я была готова увидеть гнилые продукты, плесень, полчища тараканов…

Но все полки занимал один только рис.

Я распахиваю шкаф за шкафом. Все они набиты большими пакетами риса – самыми дешёвыми, которых хватает надолго. Брат набил ими все свободные углы. Некоторые из них пусты, вскрыты или рассыпают вокруг содержимое, но большая часть лежит нетронутой.

То же самое – в выключенном холодильнике и обесточенной морозильной камере. В каждом ящике – пакеты с рисом.

Учитывая, что я убираюсь в квартире пропавшего без вести брата, мою жизнь сейчас сложно назвать совершенно нормальной. И всё же это так… Странно. Мне приходится опереться о столешницу, чтобы прийти в себя. Вокруг – распахнутые дверцы набитых рисом шкафов.

Интересно, зачем брат это сделал? Может, когда у него были деньги, он заказывал готовую еду, а в остальное время питался дешёвым рисом? Или он просто не умел готовить ничего другого? Сложно сказать. К тому же, несмотря на царящий в квартире бардак, никаких коробок из-под еды я не видела.

И что же? Он решил есть только рис? Это его новая безумная идея? Слова брата эхом отдаются у меня в голове: «Я найду способ поддерживать чистоту».

Покачав голов, я принимаюсь за работу.

Я поворачиваюсь к раковине – пожалуй, лучше начать с мытья посуды. Но первая же кастрюля, которую я снимаю с вершины горы, до краёв заполнена мутной коричневой водой. Стоит мне прикоснуться к кастрюле, как на руки льётся холодный водопад. Почему-то это заставляет меня вздрогнуть.

Впрочем, не так сильно, как когда я выливаю воду. Это не так-то просто: раковина так загромождена, что мне с трудом удаётся найти просвет. Надеюсь, трубы не забиты. Я опрокидываю кастрюлю и с ужасом наблюдаю, как разбухшие зёрна риса, словно жирные гусеницы, кружатся в мутном водовороте, всплывая на поверхность.

Они прилипают к раковине, к другой посуде, к кастрюле, которую я держу в руках… К моим пальцам. С грохотом выронив кастрюлю, я отряхиваю ладони, жалобно всхлипывая. Я думала, что тараканы – это неприятно, но они – ничто по сравнению с этим рисом. Не знаю, почему он показался мне настолько отвратительным, но, когда мне наконец удаётся очистить руки, я понимаю, что не прикоснусь больше к этой посуде.

На следующий день я возвращаюсь с мусорными пакетами и осторожно складываю в них посуду, стараясь не прикасаться больше к этому разваренному старому рису. Я ловлю себя на мысли – как удачно, что я тут одна и никто не видит, как я себя веду.

Глупо, я сама знаю.

Теперь, когда я избавилась от пакета с посудой, уборка остальной квартиры кажется сущей ерундой. Тараканы меня больше не волнуют.

В спальне, пожалуй, столько же хлама, сколько во всей остальной квартире, но огромные кучи вещей свалены в дальнем конце комнаты: на столе, на кровати, у стен. Я выбрасываю всё без разбора, не испытывая ни малейшего желания копаться в мусоре и разбираться, нет ли там чего-то стоящего.

В спальне сразу бросается в глаза ковёр – довольно красивый, но явно дешёвый, похожий на имитацию персидского. Кроме того, для такой маленькой комнаты он слишком велик и собирается складками у стен. Не самый удачный выбор, но – почему бы и нет? Может, цена была слишком выгодной, и брат купил его, не обратив внимания на размер?

Несмотря на маленькие размеры квартиры, я работаю здесь уже пару недель. Оценив фронт работ, я решаю оставить ковёр будущим жильцам и не тратить лишний раз бензин, вытаскивая его на свалку. Кроме того, в конце концов, с чего бы им жаловаться на бесплатный ковёр?

Вот только… Что-то в нём привлекает моё внимание. Белое пятно, выбивающееся из персидского узора. Теперь, когда я заметила его, взгляд цепляется за новые и новые детали.

Ещё не успев опуститься на корточки, я понимаю, что это рис. Колени, соприкасаясь с полом, издают странный, глухой стук, чуть приглушённый ковром, но всё равно заметный.

Любопытство берёт верх. Я откидываю ковёр в сторону. Открывшаяся картина выглядит сюрреалистично: по краям пол укрыт всё тем же безликим линолеумом, но ближе к центру его полностью удалили, а поверх дыры уложили грубые деревянные доски.

Я смотрю на этот импровизированный люк, пока занемевшую шею не начинает покалывать.

На досках тоже лежат зёрна риса.

Я не могу найти в себе силы пошевелиться. Я слишком хорошо знаю, что увижу, когда сдвину доски в сторону. Вот куда исчез мой брат, и именно мне предстоит найти его труп.

Если бы всё было так просто…

Распахнув окно, чтобы впустить в комнату больше света, я сдвигаю несколько досок в сторону. Внизу насыпана огромная куча риса, в которой лежит что-то, что я сперва принимаю за иссохшее, обтянутое кожей тело брата. Но…

Я уже открыла рот, чтобы закричать, и тут оно приподняло сморщенное веко и посмотрело на меня. Медленно, очень медленно его грудная клетка дёрнулась в попытке сделать очередной вдох, и оно хрипло произнесло:

– Привет, сестрёнка.

Ослабевшие ноги едва меня не подвели. Одну ужасную секунду я балансировала на краю ямы, готовая упасть вниз. Но, к счастью, мне удалось просто опуститься на колени.

Я произношу его имя – молясь про себя, чтобы оно не ответило.

Несколько долгих минут спустя грудь иссохшего существа снова вздрагивает, и оно… Мой брат говорит тихим, спокойным голосом:

– Я… Должен был... Очиститься. Слишком много… Микробов… В воздухе… В каждом вдохе.

Он полностью обнажён, но это почти не бросается в глаза. Я даже не испытываю неловкости, какую чувствуешь при виде голого члена семьи, потому что он больше похож не на человека, а на кусок вяленого мяса. Когда я смотрю на него сверху вниз, в сознании мелькает абсурдный образ солонки.

Но в этом есть какой-то смысл, верно? Я много раз видела в ресторанах: в соль кладут немного риса, потому что он впитывает влагу. Так же поступил и мой брат, только в куда большем масштабе. Я вижу рисовые зёрнышки в его ноздрях, в уголках глаз, в ушных раковинах. Его кожа слегка подрагивает, когда эта дрянь течёт по его венам.

Из моего рта вырывается дрожащий полувсхлип-полусмех, и мне кажется, что брат пытается улыбнуться мне – атрофированные мышцы в уголках рта слабо подрагивают.

Кажется, речь даётся ему с большим трудом:

– Положи… Ковёр на место… Когда будешь уходить… Ладно?..