Резонерство тьмы

____________________________________________________

— Я не могу! Как люди это делают?! Полная бездарность, — да, Накахара не мог закончить несчастное четверостишие. Желание погрустить сменилось вполне оправданным порывом разнести каждую вещь, что попадётся под руку. Пока что урон был нанесён только тетрадке, которую отдал Верлен, чтобы Чуя мог рефлексировать, выписывая на страницы свои мысли или рисуя.

— Хорошо же получалось, — Поль пытался успокоить младшего брата, но не получалось. Писателя без вдохновения может понять только такой же писатель.

— Я тебя люблю, но сейчас хочется закатить глаза как все подростки и хлопнуть дверью, мысленно обматерив тебя.

— Так что же мешает? — усмехнулся Поль. — Я и сам был когда-то таким же бунтарем, можешь обматерить меня даже не мысленно, а потом уже хлопнуть дверью.

Чуя закатил глаза, раздражаясь все сильнее. Ну не поймёт брат, что это такое, когда выводит из себя буквально каждая мелочь, а подобные предложения заставляют беситься и истерить уже вслух. Особенно, когда это происходит ночью после тяжёлого учебного дня, на котором Чуя, конечно, не был, но устать ему это не помешало.

— Боюсь в нашей панельке, если хлопнуть дверью, можно расширить дыру в стене. Поэтому, предпочту прогуляться, — спокойно ответил Чуя, но смотрел на Верлена с вызовом, ожидая что он ответит.

— Иди, но возьми пейджер, пожалуйста. Я писать не буду, но просто хочу, чтобы ты был на связи.

— Ладно...

* * *

Предугадать настроение Накахары бывает сложно. Иногда он может часами не выходить не просто из дома, а вообще из своей комнаты, огрызаясь на слабые попытки Верлена видеть брата чаще, чем раз в неделю; а порой наоборот — уходил гулять, особенно по ночам, и пропадал так на сутки, иногда на двое и ничего не рассказывал.

Сегодня звезды сошлись, и Чуя шёл по привычному маршруту тёмных улиц между глубокими лужами на дырявом асфальте, горами мусора, которые давно никто не убирает, и редкими ларьками. В них, если повезёт, можно купить неплохой паленый алкоголь или дешёвые сигареты, даже если тебе нет восемнадцати лет. Кто-то скажет "романтика", но это все было таким же серым и гнилым, как и души людей.

Дорога лежала между подъездами. Взглянешь на один и ужаснешься: нет двери, погашен свет, ещё на подходе чувствуется запах мочи и окурков, въевшийся в стены подъезда. Вот только ужасались люди в девяносто первом, когда лебеди уже оттанцевали свою партию, власти сделали попытку успокоить граждан и убеждали их, что ничего не изменится, Союз исчез только формально, а деньги на книжках скоро вернутся, а сейчас народ смирился. Портреты Сталина давно выброшены или изрисованы неприличными фразами, веры в лучшее нет даже у самых ярых патриотов, а хваленое советское воспитание сменили понятия. Уже не выйдешь из дома, забыв закрыть дверь, теперь не отпустишь ребёнка погулять, веря, что с ним все будет хорошо даже ночью — все изменилось так резко и так сильно, что те краски жизни, которые ещё год назад казались яркими и добрыми, сменились грязными серыми цветами, что сливались с одинокими многоэтажками, придавая городу мрачный мертвый оттенок.

"Сдохну — и пусть. Надоело все, ненавижу. Тупая страна, идиотский город, ненавижу!" — Чуя буквально бросал вызов судьбе сделать что-нибудь с ним. Столько историй произошло за последние пол года... Столько же людей убили ради денег, сколько человек и сами покончили с жизнью, не выдержав развала и изменений повседневности. Смерть и нищета поджидали повсюду, но сегодня уже прошли по этому району и теперь ушли в другой, оставив без внимания желание Чуи уйти в иной мир. Только несколько звёздочек слабо мерцнули, показывая, что жизнь может угаснуть в любой момент, и пока она есть, стоит воспользоваться шансом и посуществовать ещё немного, поймать удовольствия от жизни, пусть даже деструктивные. — "Ладно. Пойдём по другому пути".

Чуя свернул к подворотням, там дорогу освещала лишь луна и тот же слабый свет редких звёзд. Наткнуться на наркомана или неадекватного алкоголика — дело простейшее, но не сегодня. Дорога спокойно доводит Чую до старой, уже покосившейся от времени трехэтажки. Пожарная лестница вызывает ещё меньше доверия, чем само здание, но все страхи уже давно отброшены как и инстинкты самосохранения, и Чуя спокойно лезет наверх до третьего этажа и стучится в окно.

"Интересно, что произойдёт быстрее: этот идиот откроет или я грохнусь на землю?"

Долго ждать ответа не пришлось. Окно тихо распахнулось, явив Накахаре лик такого же уставшего и явно спящего до этого момента парня. Фёдор Достоевский, его одноклассник и по совместительству единственный человек, которого Чуя готов терпеть рядом с собой.

— Гутен морген, Квазимодо, — усмехнулся Чуя, глядя на полусонного Фёдора. — Гулять пойдёшь или мне сегодня одному попытать счастья сдохнуть?

— Я уж думал, ты не придёшь. Ты обычно не приходишь, — Фёдор взглянул на часы, мерно тикающие на стене, — в час ночи.

— Я сегодня решил, что пора зарабатывать на пропитание. На ставки денег нет, в подпольные клубы меня не берут из-за роста, поэтому остались стихи. Но они не получаются, поэтому меня ждёт смерть в нищете, правда здорово?

— Очень, — согласился Фёдор. — Заходи в подъезд, там незаперто, вчера на металлолом замок вынесли. Раньше меня... Как обычно? Пойдём на крышу?

— Пошли, все равно больше некуда. Попить возьми только.

— Есть чай, пойдёт?

— А что-то крепче чая есть?

— Чифир.

— Понятно... Семья, блин, интеллегентов... — буркнул Чуя, спускаясь по лестнице. Дверь в подъезд легко отворилась — украли не только замок, но ещё и ручку — Накахара спокойно пошёл наверх, игнорируя полную темноту. Пахло пылью, сыростью и странной затхлостью, словно дом высасывал всю энергетику, которая оставалась от жильцов, пытающихся поддерживать подъезд в чистоте. — Сдох здесь, что ли, кто-то?..

Дверь на крышу закрыта на щеколду. Она тяжёлая, самодельная, но её очень легко открыть, если знаешь, куда давить. Чуя знает, он давно уже привык находить лазейки в любых ограничениях, которые люди ставили по привычке в желании поддержать порядок. Жизнь стала слишком сложна, чтобы мириться с ещё большим количеством ограничений...

* * *

На крыше атмосфера уже другая. Воздух становится чище, ветер приятно дует в лицо, смывая следы постоянной усталости. Здесь невольно перестаёшь думать о плохом, начинаешь рассматривать домики вдали как призрачный свидетель, который философски посмотрит на ужасы России, подумает, что ничего не изменится и спокойно уйдёт туда, где нет проблем и тяжёлых мыслей.

— Как хорошо... Жаль, что отсюда нельзя спрыгнуть, — грустно усмехнулся Чуя. — Хочу лететь как птица и прокрутить всю жизнь как кассету. Потом удариться ниц и остаться в памяти людей навеки. А, то есть вот такое я сочинить могу, понятно...

"Ночь... Улица..."

— И все-таки, почему тебя не было в школе? — раздался сзади голос Фёдора. — Тебя обещали отчислить.

— И какая разница? Обычный день, меня постоянно грозятся отчислить.

— Сегодня грозились все учителя разом. Может, сходишь, все-таки, завтра?

— Я подумаю... Давай не сейчас об этом. И так день тяжёлый, а ты ещё о школе.

Чуя уселся на край крыши, свесив ноги. Карниз жалобно затрещал, но не прогнулся. Тут же рядом присел Фёдор, доставая из кармана куртки пачку сигарет. Раньше он не курил, но сейчас не все ли равно? Каждый уважающий себя человек доставал за копейки Приму или Астру, тихо закуривал и делал вид, что все не так уж и плохо, раз денег пока хватает на пачку убийственных палочек.

— Будешь? — предложил Фёдор, протягивая сигарету.

— Я думал, ты и не предложишь. Давай, — согласился Чуя, не размениваясь на благодарности, и тут же закурил. Никотин приятно успокаивал нервы, а привкус дыма был даже пикантным, когда привыкнешь к нему.

"Крыша. Улица. Во тьме ночной...

Курю я с Фёдором, он мой."

— Фигня какая-то... — буркнул Чуя.

— Что?

— А? Да, говорю, жизнь — фигня какая-то. Ничего не радует, даже курить стало слишком привычно.

— Прям уж? Ты куришь третий раз всего лишь, не должен успеть привыкнуть так быстро.

— Знаешь, — внезапно начал Чуя, — вчера я поймал свою тень за курением. Она стоит неподвижно на балконе, пускает дым. Главное — я четко вижу силуэт, она прям в моей одежде, в моей любимой шляпе. Поворачивается, смотрит на меня и говорит без слов: у тебя депрессия, а мне здесь жить. И исчезает...

Достоевский задумался. Это не первый раз, когда Чуя говорит такие вещи. В медицинском справочнике бабушки была страничка про шизофрению; подобные мысли могут преследовать больного. Но в мире, где грань между светлым будущим и нищетой разделяется одной балетной постановкой, нормальным станет даже и такое. К тому же, Фёдор очень хорошо понимает Чую.

— Это не тень, это твой личный демон, — ответил Фёдор. — Прогоняй, не прогоняй — толку не будет. Кому ты, кроме него нужен?

— Тебе? — вдруг спросил Чуя.

— Мне нужен, да... Но просто знай... Без демона тревога уйдёт, но что останется от личности? Она уже давно разделена, обратной дороги просто нет. Пьёшь таблетки, ходишь к психиатру, но чувствуешь себя только хуже, потому что на самом деле тебя уже нет. Ты и есть тень. Тень себя прошлого.

— Я не хожу к психиатру и ничего не пью, — усмехнулся Чуя.

— Да, разница только в этом.

Правда в том, что Чуя не тень, все гораздо хуже. Он загнал себя в угол настолько, что даже собственная тень отвернулась и стала жить своей жизнью. Как часто Чуя ощущает себя человеком, а не просто сосудом для органов и некой души, нет, даже обычными телесными ошметками на кафельной плитке собственной ванной?

"— Ванна? Ах да, холод — это не осенний свежий воздух, это лишь кафель. Как долго я там лежал?..

— Долго, уже успел пройти ни один час, но ты этого даже не заметишь — тень не следит за временем, она просто существует на автопилоте. Я твоя тень. Ты встаёшь, а зачем? Думаешь, что-то поможет? Смотришь в зеркало, видишь снова надоедливую тень позади себя, но стоит моргнуть, как все исчезнет. Ты снова один, как и хотел, но надолго ли тебя хватит?.. "

— Ладно, хватит об этом, надоело. Я хочу дописать стих, — Чуя вдохнул побольше воздуха, отгоняя навязчивые мысли.

— Ну пиши, — пожал плечами Федор.

— Слушай, я тебе не Толстой, я не могу писать шикарные тексты и быть вегетарианцем. Это он мог дуб описать слету на двадцать страниц, а мне нужна доза, понимаешь?

— Опять? — закатил глаза Достоевский. Нет, Фёдор не считал себя ярым трезвенником и зожником, но красть наркотики у соседей было сложно, готовить их так, чтобы никто ничего не заподозрил, ещё сложнее, а Чуя стал покушаться на запасы чаще, чем раньше.

— Ну Дост, пожалуйста... Я тебе заплачу, попрошу денег у Поля, обещаю. У тебя же есть шприц, я знаю. Я хочу твоего спидбола, я хочу закончить стих...

Фёдор молча достал из кармана небольшой шприц, наполненный мутноватой жидкостью. Дозы там как раз хватит на двоих, пропорции Достоевский брал самые большие — так клиенты готовы заплатить в два раза больше. Чуя никогда не видел, как Фёдор варит сию дрянь, не спрашивал, как тот вообще пришёл к подобному бизнесу, но полностью доверял другу. Когда ловишь кайф, ВИЧ кажется далёким и слишком туманным, словно открытый космос, в котором вечная ночь и нет ничего, кроме пустоты.

— Ты будешь? — спросил Чуя, выпуская лишний воздух из цилиндра.

— Не знаю пока... Я не планировал сегодня.

— Ну дава-а-а-ай, зачем тебе быть трезвым сейчас? Кстати, жгут есть?

— Жгута нет, придётся пальцами прижимать. Ладно, коли и мне.

Чуя хмыкнул и посмотрел на небо, мысленно спрашивая, стоит ли? Это стало уже привычкой, доверять знакам свыше стало гораздо легче, чем верить людям. Они не понимали, не хотели понимать, что уже ничего не вернётся, они не желали принять новую реальность и постоянную серость, которая пробивалась даже сквозь ночную мглу. Малейший поток света не добавлял ясности, он лишь подсвечивал ту грязь, которая пряталась и даже до сих пор скрывается где-то, ожидая, что люди погрузятся туда с головой, решив, что теперь стало безопасно.

— Посвети, — сказал Чуя, возвращая взгляд к Фёдору. Шприц на двоих, шанс заразиться СПИДом, отсутствие жгута и даже нормального света — вот настоящая романтика ночных девяностых. Что ещё нужно для счастья?

— Давай, коли уже.

Шприц вошёл в вену спокойно — руки пока не были исколоты до истощения. Кровь розовым облачком тут же вошла в канюлю иглы, чуть смешиваясь с раствором. Чуя тут же вколол раствор, убедившись, что игла была точно в вене. Несколько минут ничего не происходило, потом Чуя расслабился и улыбнулся, глубоко выдохнув, выпуская с воздухом накопившуюся усталость и тревогу.

— Кайф... Давай ты.

Фёдор проделал то же самое, но гораздо более неохотно. Хороший дилер никогда не пробует товар, даже свой. Особенно свой, потому что знает, как варится эта гадость. Хороший дилер... А хороший ли дилер Фёдор? Может у него получиться хоть что-то? Семья возлагает огромные надежды, а Достоевский сидит на холодной крыше с сомнительным другом и ловит кайф. Хотя... Плевать.

— Ладно, это кайф! Пойдем в подъезд, тут холодно.

— Фе-е-е-едор, отчего люди не летают как птицы? Почему я не могу быть богом, который одним желанием может поднимать в воздух камни, целые дома или хотя бы себя? Почему мы такие ограниченные? — внезапно заканючил Чуя. До настоящего прихода нужно подождать минут двадцать, но неподготовленные организмы начинают испытывать эффекты наркотиков уже в первые пять минут.

— Такими нас создал Бог, — задумчиво ответил Фёдор.

— А не плевать на него? Ты сам можешь быть Богом, который распоряжается судьбами людей. Представь, что ты можешь обрести бессмертие и убивать одним касанием. Разве не здорово?

— Здорово, но это невозможно.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — заорал Чуя. — Давай спрыгнем и будем вечно молодыми, а в другой жизни получим способности и сможем творить все, что захотим. Давай?

Погасли последние фонари. Кажется, власти экономят электричество, чтобы не тратить слишком много денег на народ, а спускать их на новых русских. Воздух пах свежестью — скоро должен будет полить дождь, витали нотки хлеба со старого комбината — одного из немногих предприятий, что не был разорен и закрыт. Было необычно спокойно, тревога ушла вся, при этом галлюцинации не приходили; просто на город и в мысли погрузилась приятная тишина, которая перезагружает ум и разговаривает слабым шёпотом ветра и далёким лаем собак. Зрачки постепенно расширялись.

— А как же жизнь?

— А что жизнь, Федя? От меня отвернулась даже тень, я весь дефектный. Ради чего мне жить? У меня нет толком семьи, я не приношу никаких достижений, я просто рыжее чмо без перспектив. Зачем мне жить? Ради чего?

— Ради... меня... И ради того, о чем ты мечтаешь.

— И о чем я мечтаю? — горько усмехнулся Чуя. — Я даже ничего не хочу.

— Ты хочешь... Ты хочешь дописать стих.

— Пошло оно все нахуй, скажу честно. Весь мир — театр, а жизнь моя лишь фальш. И что меня ждёт дальше, мне известно! Так нахуй все, хочу вниз с крыши. Марш!

Чуя бы прыгнул, но его удержали дрожащие руки Фёдора. В школе Достоевский не мог показать нормальную реакцию даже в игре в пионербол, зато сейчас моментально понял, что Чуя действительно готов прыгнуть, и пусть он вряд ли разобьется, упав с третьего этажа, последствия могут быть плачевными и серьёзными.

— Не надо... Чуя...

— Я устал, Федя. Я хочу обратно туда, где моих родителей не убивали на августовском путче. Я хочу туда, где мне не хотелось курить и колоться. Я хочу снова жить как раньше. Я хочу... чтоб ты меня любил, а не смотрел с жалостью.

— Я люблю тебя, — буркнул Фёдор, обнимая Чую. — И я не смотрю с жалостью, я и сам не лучше. Продаю наркоту и сам же ей колюсь. Мы в одной бездне, рыжик.

— Если любишь... можешь поцеловать? Мы завтра и не вспомним, зато подсознание зафиксирует. И если мы сдохнем, то вся жизнь пронесется, мы вспомним этот момент и умрём счастливыми. Давай?

Фёдор ничего не ответил. Он просто медленно, не торопясь потянулся вперед, словно все время пренадлежало только им. Никто не сможет прервать момент, просто не посмеют. Холодные губы с лёгким ароматом мятного чая встретились с тёплыми мягкими губами Чуи, которые пахли в последнее время только сигаретным дымом Чуя не знал, как целовать людей и понимал, что даже понятия не позволяют таким отношениям случиться, но не отстранялся. Он с нежностью принимал поцелуй, как уже принял само присутствие Фёдора в своей жизни, как принимал наркотики из его рук, как уже давно принял серость и даже извращенно наслаждался ею.

— Завтра мы будем об этом помнить? — спросил Чуя, отстранившись.

— Надеюсь, что да, — ответил Фёдор. — Хотя бы это...

Чуя открыл глаза. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, не видя толком лиц, зато с удовольствием рассматривая душу. Только душа могла светиться как звезды и луна, передавая то, что человек хочет увидеть и понять.

— Ещё раз, — попросил Чуя.

— Можно, — ответил Фёдор.

* * *

Чуя снова приплелся домой под утро. Поль уже ушёл, оставив брату завтрак и чашку кофе, который ещё даже не остыл. Воодушевленность исчезла, оставив место глубокой усталости.

В голове пролетает обрывками мысль: а что если ты больше не человек? Сейчас ты скорее похож на тряпичный мешок набитый чем-то тяжёлым, что давит к земле, а жизнь больше не кажется сладкой на вкус. Исчез кайф, но он ещё напомнит о себе мучительными последствиями.

"— Кстати о крови, ты давно её не видел, почти так же давно, как и собственную тень. Может увидев собственные алые раны, ты сможешь узреть этот облик — эквивалент твоей собственной ненависти к гниющим остатком того, что у людей называется "я"..."

— Отвяжись, отстань! Я тебя ненавижу, уйди с моей головы, уже утро! — зарычал Чуя, сжимая голову руками.

Перед глазами резко потемнело... Странно, звёзд в темноте не видно...

Странно, но даже лезвие больше не приносит никаких эмоций...

Стоишь, уставившись на раны, но не чувствуешь даже боли. Крови вылилось прилично, скоро должна наступить выматывающая слабость, но даже она теперь притуплена. В голове Чуи невольно проскакивает мысль оставить все как есть и закончить цикл страданий, но нет — хотя бы смерть должна быть наполнена эмоциями, а не гнетущей пустотой. На секунду он вылетает из реальности, и вот уже сидит с перебинтованными запястьями. Странно, кусок реальности выпал из хронометража...

— Это все тень...

"Почему ты дошел до этого? Наверное ты и сам уже не помнишь того дня, когда от тебя отвернулось даже твое отражение, как и того момента, как ты сам перевязывал себе руки. Или же всё же это была твоя тень? Ах да, тень — это я!", — мозг Чуи давно перегрет, голова вот вот лопнет, взорвется, не оставив даже следа и намека на своё существо. А что тогда измениться? Ничего. Никто не узнает, никто не придёт, плевать будет всем, даже твоему собственному отражению, но главное, что на смерть всё равно будет даже тебе самому. Но зачем же тогда ты затягиваешь свои раны бинтами так крепко? И заметишь ли ты, что твоя грудь не дышит?

— Дыши, Чуя... Спокойно... У тебя есть брат, у тебя есть Фёдор... Спокойно... Надо просто отключиться, просто поспать... Все хорошо...

* * *

Ночью сознание вернулось. Оно по сути никуда не девалось, но теперь жизнь даёт о себе знать крайне редко. Мимолетные, нестимулируемые ни алкоголем, ни наркотиками, секунды жизни стали настоящим даром. Можно трезво оценить раны, осознанно заменить промокшие бинты и выпить чашку чая с сахаром. Не ради эффекта, а просто для удовольствия. Возможно получится поменять жизнь, снова укусить сладость бытия, вернуть своё тело обратно. Но тень снова курит на балконе...

— Сколько времени прошло?.. А впрочем, неважно...

От скуки Чуя даже пытается заговорить с тенью, но та молчит, теперь жалкое чмо недостойно её внимания. Она не двигается, выкуривает одну сигарету за другой, смотря на серый город, но по сути в никуда. Пустой взгляд бродит по улочкам, которые словно умерли, не выдержав давления. Сейчас ночь, скоро жизнь в городе вернется, но в этой квартире все опять исчезнет. Баланс соблюден. Теперь капли жизни вернутся нескоро, возможно они исчезли навсегда.

"Ночь... Пустота... А рядом тень...

Осталась в прошлом та свобода...

Тревоги нет... Осталась лишь хандра и подлая мигрень...

Идёт отсчёт до моего ухода..."