Революционная Россия

В.М. Чернов

Возобновляя издание партийного органа за границей, мы берем для него старое имя – Революционная Россия. В этом есть известная доля своеобразного поли-тического символизма. Ибо вновь, как прежде, революционная Россия загнана в подполье. Вновь, как прежде, места для издания партийных социалистических органов приходится искать за границей, «за пределами досягаемости». Вновь, как прежде, революционная Россия у себя дома преследуется и распинается… 

Но, несмотря на три года большевистского режима, несмотря на три года контрреволюционной внутренней политики, направленной к распылению и разгрому всех общественных и народных организованных сил, кроме «коммуни-стической партии» - несмотря на все это и вопреки всему этому, революционная Россия жива. Да, она придавлена, - но она могла бы сказать про себя словами поэта: «Я поклоненную голову, сердце гневное ношу». Придет пора – и она сумеет выпрямиться, смело и гордо поднять вверх «поклоненную голову», а гнев, накопившейся в ее сердце, окажется не мелким рабьим озлоблением и не дикой животной ненавистью, а другим, великим и святым чувством, которому давно приискано имя, - «ненавидящей любовью». 

У революционной России было много могильщиков. Ее не раз собирались хо-ронить ее озлобленные враги. Эти даже злорадствовали в первое время торже-ства большевизма. Им казалось: «Чем хуже, тем лучше». Они надеялись, что большевики быстро скомпрометируют всю революцию, и потому они предпоч- тительнее, чем партии социалистического центра. В большевиках они видели или, лучше сказать, хотели видеть живое, воплощенное reductio ad absurdum всей революции. Они претворялись, будто не видят, что большевизм – принци-пиальная противоположность демократии вообще, и трудовой, социалистической демократии в частности. Они жаждали права сказать, что в лице большевиков обанкротилась, как государственная сила, вся революционная демократия России. И в то же время надеялись, что большевики, накинув мертвую петлю своей диктатуры на усталую и сбитую с толку народную Россию, обратили революцию в живой труп. И они, словно стая коршунов, собрались со всех сторон, чтобы добивать и рвать на части эту добычу. И только, когда от них во все стороны полетели пух и перья, они убедились, как они ошиблись в расчетах. 

Но революционную Россию не раз собирались уже хоронить и ее малодушные, обезверенные друзья. Конечно, не со злорадством, а с прямо противоположным чувством: со смертью в душе. Им казалось ясно: большевизм не только внутренне обессилил и обездушил революцию, обратив ее в монополию правящей, бюрократически выродившейся партии; большевизм не только вырвал ее с корнями из сердец масс; он сделал больше того. Он уже создал конкретные формы деспотического образа правления, которые ныне прикрываются еще красным флагом социализма, но хоть завтра без всякого вреда для них могут быть прикрыты белым знаменем реставрации. Он уже возродил в населении старые навыки беспрекословного и слепого подчинения «предержащей» власти. После большевизма любой российский Бонапарт, если не прямо кто-нибудь из «последышей» старой династии, придет как бы «на все готовое». И вот, эти «сла-бые духом», с волей, парализованной мыслью о неминуемом и близком крахе революции, уже готовы были склонится перед роком. Готовы были свернуть свое знамя, и во имя урезанного лозунга «спасти хоть что-нибудь из завоеваний революции», заблаговременно капитулировать пред контрреволюцией во всем остальном. 

Но и своим озлобленным врагам, и своим слабодушным друзьям революционная Россия каждый раз ощутимо доказывала, что она жива. Как ни связывали народную энергию путы большевизма, как ни успел опостылеть народу за три года существования большевистский режим, но едва лишь пытался занять его место еще более опостылевший за целые века существования старый порядок, как тотчас же на лицо оказывалось достаточно сил для отпора этому последнему. Страна поднималась не за большевиков, но против социально-политической реставрации. Большевизм, организуя во всеоружии всего государственного аппарата отпор ей, естественно возглавлял борьбу, и народ, скрипя сердце, шел под его знаменами. Шел не без колебаний, не без раздумья, часто с оглядкой назад и с сомнением в душе. Шел, порою упираясь и даже отказываясь идти, думая про большевистских комиссаров и про белых генералов, что «оба хуже». Тогда шансы большевизма и реставрации оказывались почти равными; чаши весов исторической судьбы непременно то поднимались, то опускались; на ко- нечный результат, казалось, могла повлиять ничтожная случайность. И, однако, победа всегда ускользала из рук реакции.

Мораль событий ясна: она говорит о немощности нашей реставрации, которая, несмотря на всю поддержку, оказанную ей извне, не могла победить революционной России, даже связанной по рукам и ногам большевизмом. А те, кто податливо забегали вперед этой немощной реставрации, готовые не постоять за ценой, лишь бы выторговать сохранение «хоть каких-нибудь» революционных завоеваний – те неизменно оказывались выброшенными на отмель истории, в жалкой и не красивой роли людей, только в пустую замаравших себя и подписавших свое собственное свидетельство о полной революционной дряблости и ненадежности. Сколько их ушло из партии! Сколько выброшено ею из своих рядов! 

Революционная Россия жива. Она доказала это белым генералам, начиная от Колчака и Деникина и кончаю Юденичем и Врангелем. Она докажет это и большевистским самодержцам. 

Та историческая полоса, которая отмечена попыткой белого генералитета повсюду возглавить противобольшевистское движение, уже закончена. Все усилия мировой владычицы Антанты не могли спасти его от заслуженной им участи.

Для революционной России это – счастье. Ибо это сдвиг с мертвой точки. Под угрозой реставрации, давно сознавшей свое бессилие внутри страны и сделавшейся готовой на все услуги содержанкой разных иностранных правительств, революционная Россия чувствовала, что у нее руки связаны. По ликвидации всех этих генеральских походов, явных и замаскированных иностранных интервенций, войн и блокад, революционная Россия впервые почувствует – и уже начинает чувствовать – себя свободной. Рассеялись угрожающие кошмары. Исчез парализовавший волю страх сыграть в руку реакции, собственными руками помочь наложить на себя старые, постылые цепи. Революционная Россия отныне может вновь обернуться всем фронтом против большевистских деспотов, не угрожаемая на этот раз никем с тыла.

Борьба рабочих против милитаризации труда, против бюрократизации и дикта- туры в деле заведывания общественным производством, за свободу и незави- симость своих профессиональных организаций, против фальсификации советов, против нового привилегированного сословия – советской буржуазии и советской бюрократии, против всех уродливостей авторитарной, казарменно-каторжной пародии на коммунизм, может идти отныне полным темпом, без опасений за то, как бы вместе с большевистским режимом не было увлечено в пропасть и все, что еще уцелело от завоеваний февральской революции. 

Таким же полным темпом может идти и борьба крестьян против новой совет- ской барщины, против большевистского крепостного права, против искусст- венного умаления и даже сведения на нет удельного веса крестьянства в реше- нии государственных вопросов, против самодурства комиссарократии в деревне, против систематического игнорирования интересов трудового крестьянства, против обращения его все в то же состояние подъяремного вола, в каком он находился при самодержавии, когда на него свалили все тяготы в спокойной уве- ренности, что, поощряемый палкою, «ен достанет». 

Словом, полным темпом может идти и вся борьба трудового народа, вся борьба демократии против клики, эскамотировавшей в свою пользу революцию и исказивший в уродливую гримасу ее светлый лик.

Эта борьба вовсе не означает какого-то мифического немедленного крестового похода с оружием в руках, о котором уже фантазирует досужая уличная пресса. У трудовой демократии есть много средств борьбы, которые могут быть расположены в целую рациональную систему, с ростом crescendo, причем более элементарные, в процессе борьбы организуя массы, подготавливают их к подъему на все высшие, высшие ступени развития той же борьбы. Здесь возможны и массовые «оказательства» недоверия к власти, начиная от революций, мирских приговоров и т.п. и кончая демонстрациями более осязательного характера; и стачечное движение, в процессе которого может и должен опять, как когда-то прежде, возникнуть лозунг всеобщей стачки, - всеобщей стачки, к которой смогла бы примкнуть и запряженная в советский хомут трудовая интеллигенция, способная этим остановить функционирование всей государственной машины; и всевозможные виды пассивного сопротивления и бойкота власти и т.д., и т.д.. Мы никогда не занимались и не будем заниматься вспышкопуска- тельством. Оно способно было бы лишь бесплодно расточить народную энергию и дать большевикам легкую возможность бить ее по частям. Белые генералы, имея свою базу, коммуникацию, финансы и все военное оборудование вне страны, базируясь всецело на иностранной интервенции и военной помощи, в любой момент могли идти войной на Советскую Россию. С этого рода «агрессивной тактикой» кондотьеров и флибустьеров реакции наша тактика не имеет ничего общего. Наша база – в глубинных слоях самого трудового народа, и мы никогда не задавались фантастическими планами – приказать совершится всенародной противобольшевистской революции. Народные революции – спонтанны, они самозарождаются. Над ускорением их созревания трудятся больше всего и успешнее всего сами представители обреченных на падение режимов. Наше же дело – быть готовыми вложиться в естественное, низовое народное движение всеми силами своего ума и воли, всеми ресурсами своей орга- низованной духовной и физической энергии. Вложиться, что придать ему организованные формы и уберечь от вырождения в слепые стихийные эксцессы. К этому мы должны быть готовы. На очереди собирание - организация и накопление действенной энергии революционной России, той самой революционной России, которая потеряла себя в хаосе и тумане предоктябрьских дней, которая, скрепя сердце, держалась выжидательной политики в кровавом тумане кош-марного единоборства белой и красной диктатур и которая вновь обретает себя ныне, чтобы в борьбе обрести свое право. 

Революционная Россия. 1920 № 1. С. 1 – 2.