Ресентимент, Вождь-Мать-Насильник и Путь к свободе

Змей, придавленный головой к земле

Подавляющее большинство людей — условно 70–80% — не знают, что такое ресентимент. Они живут в режиме сна наяву: реагируют на внешние стимулы, но не принимают внутренние решения сложнее уровня быта. Их жизнь протекает растительно и реактивно, по готовым шаблонам, без своих "я хочу" в более высоких областях – отчего их и называют иногда грубо "овощами". В этом состоянии нет воли, есть только приспособление, потому политическое сознание у них попросту не возникает.

Ресентимент — термин, введённый Ницше, которым он называл психическое состояние подавленной враждебности к угнетателю: когда человек или группа испытывают злость, зависть, унижение, но не могут ни восстать, ни выразить сопротивление прямым действием и переходом в открытый конфликт.

Позже эту идею развивали философы и политические мыслители.

Макс Шелер показал, как ресентимент превращается в коллективную мораль жертвы; Ханна Арендт связывала его с массовыми движениями, лишёнными субъектности; современные политологи описывают ресентимент как топливо популизма, когда накопленная фрустрация масс ведёт их не к свободе, а к поискам символического врага:

"во всем виноваты проклятые либералы \ хохлы \ кацапы \ арабы \ евреи \ масоны \ рептилоиды"

Ресентимент — это энергия пробуждения политического чувства без осознания его направления. Это злость без выхода, ощущение несвободы и несправедливости, но всё ещё слепое разумом — при зрячих глазах. Сознание уже видит трещины и перекосы сложной политической реальности, но не различает её структуру и скрытые отношения, потому что не обладает инструментами понимания. Как дикарь, покажи ему неподвижный автомобиль, не смог бы понять, что это и для чего оно нужно. Поэтому ресентимент хватается за любое, всегда поначалу грубое и упрощённое, объяснение происходящего — лишь бы дать выход накопленной энергии.

Ресентимент появляется не у "спящих", а у тех, кто начал просыпаться, но ещё не обрёл понимание, когда наше "Оно" (либидо, воля к жизни) поняло свою несвободу, но "Я" ещё не готово принять цену свободы – сознательную борьбу, план нападения на противника, риск получить травмы в бою, поражение и даже смерть. Внутренний Змей разозлен и генерирует агрессию, рвётся к действию, но испуганное, осторожно-расчётливое "Я" придавливает ему голову к земле — не даёт ни встать, ни ударить туда, куда нужно. Тогда Змей начинает бить хвостом вслепую, переадресовывая злость на негодные объекты, агрессия против которых не приносит ни свободы, ни облегчения.

В точке несвободы существуют только два реальных выхода — бунт или бегство. Но ресентиментное "Я" не может и не хочет ни того, ни другого: оно цепляется за привычную зону комфорта и предпочитает терпеть, по итогам подсчета всех издержек выбирая терпение как более выгодную и надёжную стратегию выживания. И с близко-тактической, биологической точки зрения оно право — именно поэтому ресентимент так устойчив. Но, соглашаясь на ресентимент, Я обрекает себя на постоянное отравление им, входя в конфликт со своим Змеем, который требует свободы и яростно ищут того, кто её отнял.

Почему ресентимент так заразителен

Ресентимент рождает коллективный резонанс – посты и тексты в духе ресентимента охотно репостят, комментируют, лайкают.

Потому что ресентимент без сознательной программы активирует либидо в окружающих, не требуя взамен усилий, проявления воли и идти на риск. 

Добавь к ресентиментному посту призыв к конкретному действию – и ты убьешь его вирусность.

Поэтому ресентимент любит морализировать и апеллировать к каким-то правилам. Мораль даёт язык осуждения, но не требует действий. Сказал "они пидоры", причем мысленно, себе под нос, в комментах или на кухне, успокоился и дальше живешь себе в зоне ограниченного комфорта – до следующего приступа ресентимента.

Ресентимент держится не только на страхе, но и на вторичной выгоде:

- это отсутствие ответственности: "я не виноват, что всё плохо, это они виноваты".

- моральное самоудовлетворение страдающего: "бедненький я, несчастный, меня обидели, пожалейте меня и погладьте".

- ощущение "я правильный, потому что терплю и не поддаюсь на провокации";

По сути, это перенос давления на своё "Я" со стороны внешнего субъекта-узурпатора на своего собственного "Я-Змея", который хочет сопротивляться, но твоё "Я" позволяет ему лишь стравливать его гнев через вывод ненависти в пар.

Политический ресентимент как инфантильный отказ от субъектности

Ресентимент возникает там, где люди лишены политической субъектности, но психологически избегают признания этого факта, потому что такое осознание будет травмирующим. Признать отсутствие своей субъектности — значит признать свое унижение, беспомощность, отсутствие статуса взрослого, свое ограбление. Это слишком болезненно. Гораздо безопаснее строить иллюзию добрых отношений с насильником, пусть и убогую, но не требующую сделать выбор между стыдом и борьбой.

Возникает особая зона психологического комфорта, родственная стокгольмскому синдрому:

"Я несвободен, но мой мир понятен, стабилен и предсказуем. Есть барак, есть баландa, есть строгий отец-надзиратель. Он суров, несправедлив, иногда жесток — но он есть, он структурирует реальность, снимает с меня необходимость выбора и ответственность".

В этой логике страдание становится валютой лояльности:

"если я достаточно потерплю, если достаточно унижусь, если продемонстрирую покорность — возможно, отец будет менее строг, а баланда чуть гуще и вкуснее".

Политический ресентимент — это ситуация, в которой человек предпочитает уют тюремной иерархии риску субъектности, а свое страдание пытается компенсировать оправдывающими его версиями реальности – "так надо", "особый путь", "державность", "справедливость невозможна", "мир это джунгли", "на земле нет правды и не будет".

Амбивалентность политического ресентимента

Массы ненавидят отца-надзирателя, но и парадоксально чувствуют к нему мазохистское влечение и жажду его любви как шанс на избавление от страданий. Они могут проклинать и издеваться над ним, но стоит ему кинуть им конфету, как они мгновенно забывают страдания и захлёбываются от счастья.

Вся эта конструкция стоит на том, что массы не осознают и не чувствуют себя как взрослый Я-субъект, способный сам принимать решения о своей жизни. Право решений узурпировано отцом, массы могут лишь ждать его воли – ненавидят, ждут и … мучительно жаждут его любви.

Ненависть ресентимента – отвергнутая любовь несубъектного инфантильного "Я"

Именно поэтому эта ненависть никогда не доходит до идеи разрыва с отцом или сопротивления ему. Она ворчливая, ритуальная и безопасная. Это ненависть, которая не хочет победы — потому что победа означала бы утрату зависимости и опеки, необходимость резко встать с горшка, самому вытереть себе зад, перестать клянчить конфету, и самому пойти взять и съесть её.

Но ведь за это можно получить по жопе. Нет, проще еще посидеть на горшке и поплакать – авось Отец смилостивится, придет и сделает все нужное, а может и конфету тоже даст. "Законно и безопасно, надо просто ещё потерпеть и не делать ничего вызывающего".

Механизм "конфеты" прост и надёжен:

– бесконечно долгий период унижения и лишений;

– когда отец чувствует опасно созревший вакуум, который может побудить зависимое дитя повзрослеть, он делает символический жест: подачка, послабление, забота;

– мгновенная смена аффекта:

– от ропота – к благодарности и эйфории.

ГОСПОДИН НАЗНАЧИЛ МЕНЯ ЛЮБИМОЙ ЖЕНОЙ!

Почему это похоже на психопатическую семью

Параллель с созависимыми семейными отношениями здесь видна невооруженными глазами, потому что структура совпадает полностью:

-         отец-тиран / отец-спаситель — одна и та же фигура;

-         наказание и "любовь" чередуются качелями, вызывая дофамин-адреналиновую зависимость;

-         жертва оправдывает насилие, иногда винит в нем себя (так общество оправдывает насилие над гражданскими активистами как бунтовщиками), надежда, что "завтра, может, будет лучше".

Главное сходство — отсутствие выхода: нельзя ни уйти из отношений созависимости, ни изменить правила, ни перестать бояться кнута, ни перестать надеяться на пряник.

Это и есть классическая травматическая привязанность.

Отец-насильник - фигура катексиса масс,

или почему рыдали, когда умер Сталин

Либидо масс привязано к фигуре Отца-надзирателя, как к источнику боли и надежд, как к фиксированному объекту мироздания, в который "Я" вложено так крепко, что стало его частью. Как мы вкладываем часть своего "я" в свой любимый автомобиль, телефон, коллекцию, домашнее животное, любимого человека. Это называется катексис.

Отсюда возникает пато-токсическое наслаждение унижением, вспышки ярости без выхода, коллективная инфантильность.

Политический ресентимент масс — это ненависть к власти, не желающая ничего менять в отношениях с ней, потому что тайно надеется стать любимой ею.

Это не бунт против отца-насильника, а пассивная борьба за его внимание, эмпатию и любовь. Борьба "из положения лёжа", похожая на попытки слабой женщины манипулировать необузданным мужем-насильником с помощью жалоб, упрёков и слёз.

В условиях утраты субъектности "Я" у больших групп людей их либидо не может быть направлено на собственное действие. Оно ищет внешний, устойчивый, признанный объект — и находит его в фигуре верховного "отца".

Этот отец наказывает и защищает, лишает и распределяет, унижает и "заботится", страшен, но незаменим. Он – бог-отец нации, как были богами наши родители в детстве, когда мы могли лишь путаться у них в ногах и всматриваться наверх, в их далекие олимпийские лица, в страхе наказания и в надежде на поощрение.

Именно поэтому Отец-надзиратель становится объектом катексиса – вложения в него свого "Я" массами людей, чье "Я" по каким-то причинам не созрело до автономии воли.

Смерть деспотичного отца травматичнее, чем его жестокость. Жестокий отец даёт структуру, снимает ответственность, диктует своё объяснение необходимости страдания, которое ребенок Я-Жертва вынужден принимать как реальность под угрозой уничтожения.

Мёртвый отец оставляет пустоту, требует взросления собственными силами в холодном и агрессивном пост-отцовском вакууме, вынуждает вопрос "а кто теперь я?".

Отец-Мать, или Вождь с сиськами

Пока либидо масс прикреплено к фигуре отца-вождя, никакая политическая свобода невозможна — потому что у массы нет свободы психологической, её энергия жизни зациклена на отношениях зависимости от вождя.

Несформированное Я массы рождает младенческую оральную фиксацию на кормящей груди, дающей чувства безопасности и стабильности. Если языком психоаналитики, коллективное Я не прошло стадию сепарации – психологического отделения от матери.

Масса остаётся на оральной стадии младенца: зависимость от вождя как источника питания, ожидание его заботы, страх его утраты, отсутствие способности к автономному действию, реактивность и пассивное ожидание.

В политике это выражается предельно наглядно: власть воспринимается не как общественный договор и институт управленческого обслуживания интересов общества, а как сакральная кормящая фигура. К ней запрещено относиться рационально по той же причине, по которой нельзя относиться рационально к своей матери, как к "самке вида гомосапиенс, являющейся моим биологическим родителем и социализировавшим воспитателем". Так нельзя. Как мать для здорового человека священна, так и (думают авторы "державного дискурса"), кормяще-наказующее государство не подлежит рациональному языку и анализу, а только сакрально-религиозному гимническому.

И здесь возникает ключевая инверсия.

Фигура "Отца" как олицетворения государства в таких системах одновременно и карающая (отцовская), и кормящая (материнская).

Именно поэтому картина со Сталиным с женскими грудями, которой отличился какой-то не в меру дерзкий художник — производит на нас такое шокирующее впечатление. Это как если бы алкоголик увидел рентгеновский снимок своей печени. Рационально мы можем и не всегда сразу понять смысл изображения, но сила искусства в том, что оно разговаривает с нашим либидо в обход фильтров сознания и рацио - напрямую обращается к нашему Змею, и может и ударить его, и вдохновить, и испугать шоковой прямотой правды, как в этом случае.

Сталин функционировал в массовом бессознательном не просто как вождь, а как кормящая материнская фигура в отцовской оболочке, с кителем, усами и сиськами.

И это особенно опасная форма зависимости. Потому что она максимально регрессивна, она лишает шанса на взросление с помощью ударной психологической комбинации "смертельный страх или живящее тепло, выбирай", жестоко блокируя формирование автономного Я.

Если отец — это ещё и мать, от него беспредельно трудно отделиться, вырасти и взять ответственность. Он удерживает от свободы и угрожающей "отцовской силой", и удушающей "материнской любовью".

Нельзя убить Отца-Мать даже для собственного освобождения, воспользовавшись рецептом Юнга, который говорил об символическом и ритуальном убийстве отца, как отголоске архетипичных жестоких времен, в которых освобождение сыновей могло быть осуществлено только таким способом. Нельзя, потому что нельзя убить мать.

И так можно еще раз уточнить нашу формулу:

Политический ресентимент масс — это ненависть младенца к груди, от которой он не в состоянии оторваться.

Там, где масса не сформировала своё Я, авторитарная власть неизбежно становится "материнской грудью" — любой разговор о свободе тогда звучит как угроза голода.

Путь к свободе

Ресентимент, восходящий до мысли о борьбе за свободу, проходит через стадию мечтаний об освобождении через кощунственное убийство Отца-Матери – рационализируясь в представлении о революции, перевороте. И не понимая, что реальным Отцом-надзирателем является не конкретный человек, режим которого предполагается "свергнуть", а символическая фигура Отца в массовом сознании, свергнуть которую физически невозможно, потому что она существует не в физике, а в психике.

Убей этого "отца" – масса вскоре выдвинет на его место нового и покорится ему с той же бессознательным ресентиментом. Потому что не обучена иным моделям выстраивания власти и взаимодействия с ней.

Большевики свергли "царя-батюшку", но на опустевший трон вскоре взошел еще более жесткий "отец нации". Место "отца-алкаша" Ельцина занял подтянутый и бодрый "отец-офицер", который от риторики "я верю в человека, гуманизм и свободу" за несколько лет был вскоре приведён к той же схеме волей инфантильного коллективного "Я" россиян.

Потому что это инфантильное коллективное "Я" не хотело взрослых отношений, а единицам тех, кто хотел такие отношения, администраторам системы было технически проще заткнуть рот, чем из-за их криков всучивать толпе свободу, которую она не хотела и не просила.

Путь к выходу из инфантильного ресентимента лежит через отделение в самостоятельное Я: не "убить Отца", а психологически перестать быть его ребёнком.

Политическое освобождение начинается не с баррикады, а в глубине души — в том месте, где "Я" вдруг обнаруживает себя не продолжением чужой воли, а маленькой, светящейся, полностью самостоятельной искрой свободы в космосе. Субъектность не надо заслужить. Её нельзя купить, провозгласить лозунгом, выпросить. Её можно только принять своим решением. Пусть это решение будет сперва мутным, слабым, дрожащим — не важно. Важно, чтобы появилась волевая интенция: волить быть Я. Это не лозунг, а внутренняя работа, которая медленно переучивает психику: от зависимости — к выбору, от "мне не дали" — к "я сделаю".

И тогда происходит странное: ресентимент уходит сам. Не надо бить Змея по голове камнем, как будто ты можешь победить его голод, сломав ему зубы — ведь это твои зубы, твой Змей, часть тебя. Ресентимент — не враг, а симптом того, что проснувшаяся энергия не может найти правильного выхода. Пусть он будет. Пусть шипит, рычит и извивается. Он перестанет сам, когда ты перестанешь душить Змея, выпустишь его из норы выученной беспомощности и дашь ему воздух.

И тогда ты сам удивишься, как вдруг станут неинтересными новости о том, кто в очередной раз и сколько украл, развалил. Тебе все это уже давно известно. Тебе известно, как устроена система, как она работает, как она пожирает страну и испражняется на ее руины. Ничего нового, и ничего стоящего внимания и тем более эмоций. Диагноз поставлен, осталось только подобрать лечение, и делать это надо с ясной, теплой головой (не холодной – такие только у трупов).

И сделать это может только освобождённое Я, а не травмированное болью — собранное и трезвое. Способное сразу оседлать Змея и понестись на нём вперед к цели.

Свободное Я в состоянии заключить союз со своим Змеем – с предсознательным психическим носителем своей жизненной энергии, поделившись с ним частью своей свободы. Несвободное не может – нельзя поделиться тем, чего нет.

Без освобожденного "Я" и его управления Змей тоже беспомощен. Вырвавшись в ярости из под сознательного контроля, он может стать разве что одноразовой политической петардой, устроив громкую и бессмысленную акцию самосожжения, которая не изменит систему ни на йоту. Вместо разумной борьбы вдолгую человек сгорает в символическом социальном или реальном самоубийстве, подменяя длинную волю короткой разрядкой.

Марвин Химейер, Ирина Славина, etc.

Союз Я и Змея несёт другое: энергия остаётся живой, но получает форму; ярость получает направление и цель; смутно размытое желание превращается в четкую траекторию. Только после этого начинается взрослая политика — рассчитанный план, который может реализовываться годами, десятилетиями и столетиями, переходя от поколения к поколению: в нем есть цель, шаги, риски, цена, расчёт окон возможностей. Там уже нужны не эмоции, а инструменты — анализ, вероятности, статистика, расчёт ресурсов. Там могут быть и баррикады, и бульдозеры — если такова часть рационального плана, а не приступ истерики.

Свобода — это искусство, которое надо совершенствовать и передавать от родителей к детям.

Путь к свободе и есть свобода, когда ты идёшь по нему.