Republic - Сахаров и совесть
res_publica4 июня 2021 г. Игорь Кочетков.
Те, кто сумел изменить мир («сломать систему»), умирают дважды: первый раз, когда их убивают физически, второй – когда из них делают икону, «моральный образец».
Роман Супер снял фильм «Сахаров. Две жизни», приуроченный к 100-летию Андрея Дмитриевича. И тут же режиссеру и команде, работавших над фильмом, прилетело за то, что они показали Сахарова каким-то фриком – хнычущим, рыдающим, трясущимся, шаркающим при ходьбе, с авоськой, пересказывающим скабрезные анекдоты и смотрящим порно. То есть – живым человеком, а не моральным авторитетом высочайшего уровня, не фигурой, рождающейся раз в 100 лет, приблизиться к которой невозможно и даже подражать немыслимо. И самая большая претензия – некая «Совесть» (в исполнении Чулпан Хаматовой) смеет пригвождать академика к позорному столбу и беспардонно задавать ему вопросы.
Сама собой напрашивается параллель между Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Виктором Павловичем Штрумом, персонажем романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (опубликован в 1980-м). Оба физики-теоретики, доктора наук и академики (хотя Штрум в отличие от Сахарова – член-корреспондент), оба работали над созданием ядерного оружия. Только действие романа происходит в 1943-м, а Сахаров попал в эту тему в конце 1940-х, но это не принципиально. И Сахаров, и Штрум очень высоко поднялись по советской социальной лестнице, несмотря на то, что в партии никогда не состояли: общались с высшими руководителями страны, имели доступ к спецраспределителям ЦК и другим благам, недоступным остальным.
Будучи частью системы, они могли заниматься тем, чем хотели, тем, что было их страстью, – теоретической физикой. В обмен на это они должны были выполнять поручения партии и правительства, которые шли вразрез с их нравственными убеждениями: например, закрывать глаза на смертельную опасность своих изобретений или подписывать клеветнические письма. В какой-то момент и Сахаров, и Штрум вышли из повиновения. Отстаивая собственные взгляды и защищая несправедливо преследуемых, они лишились работы, привилегий и поставили себя и свои семьи под угрозу расправы.
Тут аналогии заканчиваются.
В историях Сахарова и Штрума события расположены в разном порядке. Штрум сначала фрондирует, идет против «линии партии», отказывается признавать «ошибки», лишается работы и уже ждет, когда за ним придут, но получает высочайшее благословение, становится уважаемым деятелем системы, полностью примиряется со своими вчерашними гонителями и подписывает клеветническое письмо. Сахаров же, наоборот, начал с верной службы системе, разделяя ее идеологию, получил все мыслимые звания и награды, потом перешел к допустимому в его положении, умеренному, не публичному фрондированию, а только затем противопоставил себя системе, выступив публично.
Корректно ли сравнивать судьбу реального исторического лица с историей литературного персонажа? В данном случае – абсолютно. Путь Штрума был в СССР даже более реальным, чем приключения Сахарова. Тонкой прослойке творческой интеллигенции – академикам, художникам, актерам и композиторам первого ряда – было позволено больше, чем всем остальным, и иногда они осмеливались открыто защищать невиновных и критиковать некоторые действия власти. Например, в 1965–1968 годах прошло несколько петиционных кампаний против ресталинизации, в защиту Синявского и Даниэля и др. Среди подписантов было много «знаменитостей». Однако все они быстро вернулись, по выражению Л.М. Алексеевой, в прежнюю жизненную колею и прекратили участие в протестах. Путь Штрума был типичен не только для сталинских, но и для более вегетарианских брежневских времен.
Феномен Сахарова уникален тем, что он в прежнюю колею возвращаться не стал, несмотря на то, что никто ему дорогу туда не закрывал: его участие в петиционных кампаниях, конечно, вызвало недовольство в верхах, но не привело ни к каким репрессиям. Тем не менее он оказался единственной «знаменитостью», продолжившей антисоветскую (по определению тогдашнего Уголовного кодекса) деятельность.
Почему именно он? Иконописцы отвечают: потому что Сахаров был святым. Ему была присуща внутренняя свобода. Он просто решил, что у него есть право на свободу и на дискуссию. У всех остальных современников эти права были зачищены, и только у академика Сахарова они каким-то образом остались. И поскольку он был цельной личностью, то оставался свободным и когда делал водородную бомбу, и когда стал диссидентом.
Проблема такого объяснения в том, что цельных личностей не бывает. Цельными могут быть только иконописные образы, а живой человек никогда не равен самому себе, никогда не закончен, и разные части его/ее личности всегда в конфликте друг с другом. Сахаров смог порвать с советской системой, но до этого он был ее частью, подчинялся всем ее правилам.
К 1953-му он уже многое знал, по его собственным словам, «об ужасных преступлениях» – арестах безвинных, пытках, голоде, насилии. Это, однако, не помешало ему отозваться о смерти Сталина в письме жене: «Я под впечатлением смерти великого человека. Думаю о его человечности». Так же, как и почти все советские люди, Сахаров был верным сталинцем, чувствовал себя причастным к великому делу, которое делал Сталин. Был ли Андрей Дмитриевич тогда внутренне свободен? Пожалуй, да. Между знанием о чудовищных преступлениях и фантазмом величия дела Сталина он, как и почти все советские люди, выбирал величие.
То же самое с бомбой. Опять прямая речь: «Я не мог не сознавать, какими страшными, нечеловеческими делами мы занимались». Его заставили заниматься бомбой, но он был образцовым невольником – проявлял «напряжение, всепоглощенность и активность» в страшных нечеловеческих делах. После успешных испытаний водородной бомбы Сахарова спросили, чем он собирается заниматься в будущем. Сам вопрос подразумевал наличие выбора. Он ответил, что «должен довести до дела изделие», то есть сам решил продолжить занятие этим страшным, нечеловеческим делом.
Иконописцы пытаются замазать этот неловкий момент: Сахаров, мол, занимался наукой, а во зло результаты его работы использовали другие. «Научно-технический прогресс не остановить, не от изобретателей зависит, в добро или во зло используются их изобретения».
Является ли совершенствование орудий убийства прогрессом – большой вопрос, который, кстати, Сахаров себе задавал. Водородную бомбу нельзя поставить в один ряд с такими изобретениями ХХ века, как телевидение, ракеты или антибиотики. Они действительно могут быть использованы для разных целей, а вот у водородной бомбы есть только одно возможное применение – массовое убийство. Все, имевшие отношение к ее созданию, следовательно, были соучастниками приготовления к убийству.
Ученые оправдывали себя возможностью заниматься «хорошей физикой», но это было слабым оправданием. Во-первых, всегда можно было найти другие возможности «для теоретических забав» (выражение Сахарова). Во-вторых, для изучения физики атомного ядра совершенно не нужны были ядерные и термоядерные взрывы. Те же самые процессы с ядрами, электронами и фотонами можно было наблюдать в лаборатории, на ускорителях элементарных частиц. Для науки ядерные испытания не дали почти ничего. «Гора родила мышь». Сахаров писал об этом в 70-х годах прошлого века и не мог не знать этого в 1940–1950-х.
Сахаров считал себя «солдатом научно-технической войны». Интеллектуальное оправдание своего личного участия в создании термоядерного оружия он видел в идеях стратегического равновесия с США. Однако интеллектуального здесь было мало. Это идеологическое клише воспроизводилось им и другими разработчиками «изделия» скорее на эмоциональном уровне. Спасенные в результате несостоявшейся термоядерной войны миллиарды жизней были исключительно гипотетическими, в отличие от реальных сотен тысяч жертв ядерных испытаний и их последствий.
Он оставался солдатом и после ясного осознания в 1955-м всей зыбкости умозрительной конструкции под названием «ядерное сдерживание» и, как положено солдату на войне, продолжал убивать людей. Только теперь он делал это уже не по внутреннему убеждению, а по приказу. «Я работаю, выполняю приказ», – ответил Сахаров в 1961-м Хрущеву, спросившему, осознал ли академик свои ошибки в вопросе прекращения испытаний ядерного оружия.
Сахаров выполнял приказы государства, в том числе преступные, по внутреннему убеждению в необходимости подчиняться. Этим он ничем не отличался от остальных людей своего круга – научной и художественной элиты СССР – и в этом смысле был так же несвободен, как и они. Так же, как и они, он осознавал эту несвободу.
Советских академиков, писателей и режиссеров объединяла не только несвобода, но и угрызения совести. Они испытывали их, когда придумывали еще более изощренные средства массового убийства, как Сахаров; подписывали клеветнические письма по указанию начальства, как Виктор Павлович Штрум («Ну, боже мой! Поймите, у меня есть совесть, мне больно, мне тяжело…»); или, наоборот, не подписывали письма с предложениями по демократизации («Он явно колебался и мучился, прежде чем отказаться подписать обращение», – пишет Сахаров о режиссере М. Ромме); или молчали, когда войска «социалистического содружества» оккупировали Чехословакию в 1968-м, как А. Солженицын.
Совесть есть у всех. Ее вопросы и упреки бывают настолько тяжелы, что для людей естественно их заглушать громкими разговорами на отвлеченные темы, или спором с ней, когда, стремясь достичь «цельности» своей личности, мы находим интеллектуальные аргументы против упреков совести. Штрум оправдал себя необходимостью серьезно относиться к жизни и сохранить полученную с таким трудом возможность заниматься своей работой в окружении заботы и внимания. Солженицын в 1968-м хотел было прокричать: «Стыдно быть советским!», но смолчал, потому что были, мол, вещи и пострашнее, зачем же именно сейчас голову подставлять, когда еще новый роман не дописан. Другие не хотели терять даже часть своего дохода.
И вот тут мы находим единственное отличие Сахарова от остальных «знаменитостей»: после своего первого публичного выступления со статьей «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968) он окончательно перестал спорить со своей совестью и позволил ей казнить себя.
Именно отказ от дискуссий с совестью привел Андрея Дмитриевича в правозащитное движение, от которого до тех пор он был очень далек. По словам Л.М. Алексеевой, вступление в правозащитное движение в то время было исключительно актом самосознания, а обязанности на правозащитников накладывала только собственная совесть. Это, замечу от себя, подразумевает отношения приказа и подчинения между человеком и его совестью.
Это не сделало его «цельным». Наоборот, он скорее смирился со своей расщепленностью и незавершенностью. Успех «Размышлений…» тешил его честолюбие так же, как и раньше успешные испытания «изделий». Он начал посещать международные конференции, чего раньше не делал не только из-за занятости, но и потому, что стеснялся своих «дилетантских знаний». Не утратил он и человеческой мелочности: «из-за прошлых обид» не послал матери и сестре своей первой жены (Клавдия Алексеевна Вихирева в 1969 году умерла от рака) сообщения о ее смерти, из-за чего они не попали на похороны. Очень сожалел об этом потом, разумеется. В общем – оставался таким же обыкновенным человеком, каким и был до этого.
Для чего же сегодня понадобилось убивать память о живом Сахарове и делать из него икону, «совесть нации»? Полагаю, для снятия с нас, живущих при во многом схожих с его временем обстоятельствах, ответственности за происходящее. Икона Сахарова может быть для ее создателей хорошей защитой от угрызений собственной совести. Если такие необычные люди, как он, рождаются раз в 100 лет, то кто я такой, чтобы хотя бы попробовать делать то же самое, что и он – слушать свою совесть и следовать ее приказам? Он-то цельный, а у меня ипотека, незаконченный роман и счастливая семейная жизнь.
У нации не бывает совести. Совесть есть только у отдельных людей, таких же обычных, каким был Андрей Дмитриевич Сахаров. А это значит, что каждый из нас может отказаться и от спокойной семейной жизни, и от завершения романа по ничем не обоснованному приказу совести. Не должен – ни от кого нельзя такого требовать и ожидать. Но совершенно точно может.
Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/res_publica